Цветы в Пустоте (СИ)
— Я не могу подвергать опасности жителей, — возразил он. — Они ведь меня даже не знают…
Мартин, казалось, о чём-то напряжённо раздумывал.
— Не то чтобы я тебя не понимал… Но, Сильвенио, это ведь неразумно. До тех пор, пока Паук не успокоится и не прекратит поиски, ты не можешь считать себя в безопасности. А значит, тебе нужно скрываться, и один ты это сделать не сможешь. Разумеется, я останусь с тобой до тех пор, пока ты сам меня не прогонишь, и прошу прощения, если это заявление звучит слишком самонадеянно и навязчиво… Тем не менее, моей помощи может оказаться мало. Если я правильно понимаю дальнейшие наши перспективы, то нам довольно часто придётся заручаться поддержкой местных, потому что иначе, как бы хорошо мы ни прятались, нас в любой момент могут выдать. Мы не справимся одни, ты же понимаешь.
А Аргза, наоборот, всегда говорил, что он справится сам. И справлялся, что характерно. Сильвенио, не отвечая, устремил взгляд куда-то за окно столовой, рассеянно помешивая ложечкой сахар в забытой чашке с чаем. Беспричинная грусть продолжала царапать его изнутри. Он очень хотел по крайней мере найти для своей грусти повод — и всё равно его не находил, потому что никакой логикой он своё состояние объяснить не мог. Казалось, грустно сегодня было от всего: от не желающих выветриваться из головы остаточных эмоций после сна, от того, что он до сих пор мог ощущать фантомные горячие поцелуи на своём лице, от безграничной преданности Мартина, готового идти с ним куда угодно без каких-либо вопросов, от необходимости скрываться и находиться в бегах, от того, что ему придётся, видимо, покинуть эту красивую планету, подарившую ему столько культурного насыщения, сколько не дарило ещё ни одно место.
— Сильвенио, — продолжил Мартин уже мягче. — Не переживай. Я думаю, всё это закончится довольно скоро. Нам только нужно убраться подальше из зоны поиска, а даже если это и не удастся, то Паук скоро устанет и сам, я уверен. Не может же он искать одного раба слишком долго. Нам всего лишь надо продержаться до момента, когда он решит заняться более важными делами. И потом… мы ещё можем добраться до Эрландераны. Правда, мы не можем использовать для этого ни один из кораблей миротворцев, потому что всегда существует шанс, что Паук на всякий случай отслеживает все наши перемещения, а уж такой долгий путь мы точно не сможем пролететь, нигде при этом не засветившись. Зато мы могли бы попробовать долететь туда с пересадками, на каких-нибудь неприметных туристических кораблях. Так будет гораздо дольше, но и безопаснее — тоже. Я бы сказал, это вполне реальный шанс. Пусть даже это займёт годы, и всё же…
Он снова не ответил. Чай уже совсем остыл, столовая почти опустела — все здешние миротворцы привыкли завтракать вместе, в одно и то же время. Он не знал в точности, чем остальные занимались в свободное от дипломатических миссий время, и, к своему стыду, обнаружил, что до сих пор этим даже не интересовался ни разу. Иногда они встречали других миротворцев во время их с Мартином прогулок про городу и его культурным местам, большую же часть дня те пропадали где-то ещё. Вероятно, творили свои бескорыстные добрые дела? Переводили старушек через дорогу, покупали детям конфеты и воздушные шарики, приносили игрушки в детские дома, кормили бездомных животных, усмиряли уличные драки? Он не знал и знать, на самом-то деле, не хотел: слишком велико было бы его разочарование, если бы правда оказалась иной. К сожалению, в его жизни это случалось и без того чересчур часто.
— Сильвенио? — голос Мартина стал несчастным. — Ты меня слушаешь?
— А? Да, да, Мартин, я слушаю тебя, прости. Просто задумался кое о чём…
Тот проницательно вгляделся в его лицо. Сильвенио, смутившись, решил прикрыться хотя бы чашкой для вида и залпом выпил холодный чай. Не сказать, чтобы от этого чай сильно потерял во вкусовых качествах, холодным он был тоже неплох.
— Ты ведь не против того, чтобы я полетел с тобой, Сильвенио? Я… я о том, что хотел бы остаться на твоей планете, если ты не возражаешь… Я хотел бы жить там, потому что это, признаюсь, является моей давней мечтой. И раз уж нам придётся лететь туда так долго, наверное, тебе лучше решить заранее, не против ли ты моего общества. Подумай — может быть, около десятка лет со мной для тебя окажутся слишком тяжёлым испытанием, а ведь и Эрландерана не такая уж большая, чтобы в случае чего перестать пересекаться совсем…
К концу его речи Сильвенио не на шутку задохнулся от смеси самых разных чувств, обрушившихся на него в этот момент подобно ведру ледяной воды. При всём своём словарном запасе он не мог бы описать, какие конкретно эмоции им в этот миг овладели: были там и шок, и страх, и резкая боль в груди, и неверие, и даже толика злости — на себя самого и на глупые слова друга. Он потряс головой, пытаясь упорядочить мысли, схватил ладони миротворца своими и крепко сжал их, глядя ему в глаза и с трудом хватая ртом ускользающий воздух.
— Что ты такое говоришь?! Неужели я как-то… неужели я каким-то образом оставил у тебя впечатление, будто твоё общество мне не нравится?! Если это так — я приношу свои глубочайшие извинения, друг мой! Потому что, заверяю, это в корне не так! Ты столько для меня сделал, ты спас меня, ты показал мне настоящую жизнь! Я обязан тебе всем! И ты думаешь, что после всего этого я вдруг не захочу тебя видеть?! Ты… ты лучший из всех, кого мне довелось встретить! Ты добрый, самоотверженный, смелый, образованный, умный, щедрый, всегда думаешь о других, а не о себе… Нет, я никогда не смогу испытывать к тебе даже малейшей неприязни, что бы ни случилось! Пожалуйста, не говори больше таких слов! Ты мой друг, и ты всегда им останешься, клянусь!
Страдание наконец ушло с лица Мартина, и он робко улыбнулся, не выпуская его рук:
— Значит, ты не возражаешь, чтобы я летел туда с тобой?
— Нет! Я буду только счастлив! Мне не обойтись без тебя в этом пути…
На этом тема была исчерпана, и Мартин, заметно просветлевший, начал с энтузиазмом рассуждать о том, сколькими рейсами примерно можно добраться до Эрландераны. Сильвенио слушал его и кивал время от времени. Только в уголках губ его притаилась привычная горькая складка: он не стал говорить другу, что до его планеты они не доберутся никогда. Сильвенио знал это так же твёрдо, как двадцать семь геометрических теорем Шамирада или точное количество атомов в своём теле. Теперь он был непоколебимо уверен, что ему уже не суждено в этой жизни вернуться домой — судьба, на его взгляд, довольно ясно дала это понять. Оставалось надеяться хотя бы на то, что Мартина, по крайней мере, не постигнет та же участь, что и Хенну — ведь она тоже обещала Сильвенио несбыточное.
Потом они снова пошли гулять по городу. В центре открылась новая выставка "удалённого экспрессионизма", и Сильвенио затянул Мартина туда. Картины в этом стиле всегда считались более чем странными, и каждый зритель был волен вкладывать в них тот смысл, который был ему наиболее удобен. Сильвенио, предпочитавший более определённые направления, любил слушать или поверхностно считывать чужие мнения о каждой картине — а потом сравнивал их с замыслом самого художника, каждый из которых непременно приходил в галерею в день её открытия. Он ведь не собирался выведывать чьи-либо сокровенные секреты, заглядывал в чужой разум только одним глазком — кому это могло навредить? Никто даже не чувствовал.
— Стакан! — говорил он позже, уже вечером, когда они с Мартином возвращались с прогулки. — Представляешь, это был стакан!
Мартин целых десять секунд выглядел совершенно ошеломлённым: та картина, про которую они говорили, изображала что угодно, только не пресловутый стакан.
— Гранёный, — продолжал Сильвенио, улыбаясь. — Обыкновенный гранёный стакан. Сэр Да'Огакх даже не вкладывал в это особого смысла! Просто стакан, понимаешь? Он сначала так его и нарисовал. А потом подумал, что выходит не презентабельно, и начал выливать на холст все попадающиеся под руку краски. Вдохновение, представляешь, накрыло его до такой степени, что он начал вычерчивать контуры этого самого стакана мёдом. Который, конечно, стёк и перемешался с красками и водой… И вот что в итоге вышло! А что думали по этому поводу все эти образованные сэры и леди!