В пятницу вечером (сборник)
— Что делать?! — кричит Гилел. — Скажи, Создатель, что делать? Может, положить Ехилку в корзину и пустить по Бугу, как некогда пустили корзину с пророком Моисеем по Нилу? Что толку в том, что ангел выхватил Моисееву ручку из горшка с золотом и опустил ее в горшок с огнем? Все равно вопят, что мы поклоняемся золотому тельцу. — Гилел чуть приподнимает оконную занавеску. — Видишь, как разваливают дома? Золото ищут! Не помог горшок с огнем.
Опустив занавеску, Гилел долго прислушивается к гнетущей тишине:
— Бедный ребенок! Еще трех годиков нет, а уже понимает, что нельзя жаловаться, нельзя плакать. Он только все спрашивает, где мама, где бабушка… У Него спроси, у Него! — поднимает Гилел кулак. — У этого кающегося грешника! Ты опять жалеешь, что сотворил человека? Так ниспошли новый потоп, чтобы все и вся смыть с лица земли! Преврати опять в прах, в ничто!
Сильный удар в дверь наполняет дом страхом. Гилел хватает френч и, прикрываясь им, как щитом, направляется к двери.
— Кто там? — испуганно спрашивает он.
— Чего запираешься средь бела дня?
«Вот он, созданный по образу Божьему», — думает Гилел, отпирая дверь полицаю Алексею.
— От кого ты прячешься, Гилька? — Алексей панибратски хлопает Гилела по плечу. — Не бойся, я не за тобой пришел. — Он внимательно оглядывается вокруг, словно ища кого-то.
От страха у Гилела выпадает френч из рук, но он успевает подхватить его, прежде чем Алексей это замечает.
— Ты, Гилька, счастливец. Всех твоих мы отправили к вашему Богу, а тебе начальник наш подарил жизнь. Кому ты шьешь этот френч?
— Вашему начальнику.
— А мне когда сошьешь?
— Когда скажешь, Алешка.
Алексей со всего размаха ударяет Гилела в лицо так, что у того слетает ермолка с головы.
— Я тебе задам такого Алешку, что забудешь, как тебя зовут.
— Извините, ваше благородие.
— Признайся, Гилька, тебе когда-нибудь снилось, что будешь меня называть ваше благородие? А что я могу поставить тебя к стенке, тебе снилось? Завтра, Гилька, я принесу тебе сукно. Помни, если не сошьешь мне к сроку… — Он уже собирается идти, как вдруг замечает на столе кошечку. — Кому ты это шьешь кошечек?
— Кому же я могу шить, ваше благородие? — растерянно лепечет Гилел. — Вы же знаете, что в местечке остался только я один. Это кто-то из моих внучков забыл ее взять с собой в могилу.
Но тут Алексей замечает на другом конце стола блюдечко с манной кашкой и чуть не подскакивает от радости:
— Манная кашка? Это тоже забыл кто-то из твоих внуков? Вот почему ты заперся средь бела дня! Скажи, кого ты прячешь?
— Кого могу я прятать, если всех моих убили? Это я себе сварил кашу.
— Меня ты хочешь обмануть? Полицию, Гилька, не проведешь. Смотри, Гилька, если я кого-нибудь найду у тебя… — И Алексей принимается тщательно шарить по комнате, перетряхивать кровать, выстукивать стены. Ничего не обнаружив, он переходит в кухню.
— Боже милостивый, — шепчет Гилел про себя, — сверши чудо, ниспошли ангела, как Ты это сделал с праотцем Исааком! Господи, покажи, что Ты есть, покажи Свою мощь, спаси невинного ребенка…
Неожиданно Гилела как громом поражает голос Алексея из кухни:
— А что там у тебя в погребе?
Гилел бросается в кухню, умоляюще протянув руки:
— Алексей Петрович, ваше благородие…
Но Алексей уже в погребе, и скоро из глубины доносится отчаянный голосок Ехилки:
— Де-душ-ка! Де-душ-ка!..
— Ваше благородие, не отнимайте у меня внучка… Отдайте мне ребенка…
— Вон!
А Ехилка заливается плачем:
— Дедушка, не отдавай меня! Хочу к маме! Де-душ-ка!
— Я не отдам тебя, дитя мое, — успокаивает Гилел внука. — Алексей Петрович, сжальтесь! Не забирайте у меня ребенка… Куда вы его несете?
— К его матери.
— Возьми и меня тоже…
— Де-душ-ка, де-душ-ка! — кричит не своим голосом ребенок.
— Я тут, Ехилка, я иду с тобой, мой голубок…
— Марш назад, слышишь?
Пораженный тяжелым ударом в голову, Гилел замертво падает наземь.
Те несколько мгновений, когда Гилел и Алексей безмолвно стояли друг против друга, видя перед собой тот осенний день, закончились тем, что Алексей первый прервал молчание:
— Я за все расплатился, с меня за все взыскали, я никому ничего не должен…
— Ты еще говоришь, — подскочила сестра к Алексею. — Ты еще смеешь оправдываться!
Гилел, все еще стоя на пороге, повернул голову к приоткрытой двери и кивнул стоявшей на улице Шифре:
— Подойди сюда, Шифра, ближе!
…За столом, на котором чадит маленькая керосиновая лампа, сидят пожилой, болезненный крестьянин Митрофан, его жена Олена, дочь Соломия и ужинают. Вдруг с улицы доносится автоматная очередь.
— Господи, — крестится Олена, — опять стреляют. Что это делается на белом свете, Господи!
— Немцы, наверно, проводят с полицаями учения на полигоне, — замечает Митрофан. — А может, они стреляют просто так, чтобы отпугнуть партизан. Эх, кабы не мои болячки!
— Тише!
Снова раздается автоматная очередь. Соломия припадает лицом к столу:
— Ой, мама, ой, мамонька!
— Что случилось? — испуганно спрашивает Олена.
— Ой, мамонька, это, наверно, расстреливают летичевскую бригаду.
— Не может быть, — говорит Митрофан. — Совхоз и так нуждается в рабочих руках, как же немцы станут расстреливать бригаду молодых, здоровых людей, которых они сами отобрали? Не может этого быть!
— Ой, что вы знаете! Вы не видали, как фашисты и полицаи измывались над ними. Ох и бандит же этот Алешка!
— Господи, когда наконец их постигнет Твоя кара!
Давясь слезами, Соломия рассказывает:
— Сегодня утром в совхоз пришли несколько полицаев с Алешкой во главе и, вместо того чтобы вывести летичевскую бригаду в поле на работу, ее заперли в сарае, поставили охрану и никого близко не допускали. Ой, мамонька!
Олена вздрогнула:
— Кажется, стучат.
— Да, стучат, — подтверждает Митрофан и, прихрамывая, направляется к двери.
— Ой, немцы!
— Немцы, мама, не так стучат.
Через минуту Митрофан возвращается с молодой девушкой. Замерзшая, в одной рубашке, волосы растрепаны, она останавливается на пороге, растерянно оглядываясь.
— Шифра! — вскрикивает потрясенная Соломия.
— Где я? — голос Шифры еле слышен.
Олена подходит к ней, берет ее за руку:
— Зайди, не бойся.
— Шифра, ты меня не узнаешь? Я же Соломия Казаченко, доярка на ферме.
— Соломия Казаченко? — Шифра хочет вспомнить, но не может и все повторяет: — Казаченко? Соломия?
— Откуда ты идешь?
— Из ямы…
— Господи, — крестится Олена и тихо спрашивает Шифру: — Тебя никто не видел?
— Не знаю. Где я?
— Среди людей. Полезай на печь!.. Соломия, — обращается Митрофан к дочери, — дай ей во что одеться и накрой ее моим тулупом. Смотри, как она продрогла.
— А что с вашей бригадой, Шифра? — спрашивает Соломия.
— В яме… все в яме.
— Митрофан, как ты думаешь, спрашивает Олена мужа после того, как Соломия помогла Шифре взобраться на печь и укрыла ее отцовским тулупом, — никто ее не видел? Может, перевести ее в сарайчик или спрятать на чердаке?
— Пусть раньше согреется немного. Не видишь разве, что с ней творится? Она словно не в себе, из могилы вылезла.
— Господи, — вздыхает Олена, ломая руки, — как Ты можешь терпеть такое?
Проходит несколько минут, и снова раздается стук в наружную дверь, теперь гораздо более сильный и уверенный.
Соломия спрыгивает с лежанки:
— Немцы!
— Что делать, Митрофан? Мы пропали!
Стук в дверь становится все сильнее, кажется, ее вот-вот выломают.
— Что будет, то будет. Надо открыть.
— Стой, папа! Скорее карты сюда! — Соломия хватает лампу со стола, прикручивает фитиль и вешает на гвоздь возле печи. — Папа, возьмите карты и лезьте с мамой на печь. Живее!
Когда Олена и Митрофан сидели уже на печи, прикрывая собой Шифру, и начали играть в карты, Соломия громко крикнула: