Аптекарь (СИ)
— Все! Готово! — сказал парикмахер, ловко отщелкнул рабочие кисти и поставил вместо них нормальные, с пальцами. — Двадцать денег с тебя.
Я молча положил монету в двадцать пять и жестом показал, что сдачи не надо. Парень оказался настоящим художником. Тот, кто встал из кресла, это совсем не Вольт, парнишка из захолустного городка с населением в семь тысяч человек. Это, мать его, снажья поп-звезда и секс-символ. Ну, не принято у нас так. Типичный воронежский снага — это обрыган, ворюга и неряха. Если у него работа есть, он уже на вес золота. Ему даже стричься не обязательно. Он и так безумно хорош. А такой, как я… Да еще и с полным средним… Хо-хо! Маринка, ты еще будешь плакать в подушку!
— Налюбоваться собой не можешь? — терпеливо спросил мастер. — Да я сам охренел, когда увидел, что из такого пугала, как ты, получилось. Теперь все бабы твои. Сегодня на концерте их туча будет. Бери любую и веди домой.
— Что еще за концерт? — удивился я.
— Ты что, не знаешь лозунг этой избирательной кампании? — не менее удивленно ответил мастер. — Голосуй или огребешь! И концерт так же называется. Ты что, из Хтони выполз? «Бременские музыканты» вечером выступать будут. Вот, смотри!
И он ткнул на стену, где висел плакат рок-группы, носившей знакомое с детства название. И через пару секунд я понял, почему они называются именно так. Вы когда-нибудь видели человека с головой осла? А собаки? А петуха? И я раньше не видел. А они, оказывается, есть.
— Так вот как Зоотерика бабло рубит! — удивленно выдохнул я. — А когда концерт?
— В девять, — ответил парикмахер. — На набережной. Приходи, оттопыришься по полной. Народ уже вовсю разминается красненьким, а ведь еще даже ничего не началось…
Глава 6
Что-то мне это напоминает! Городская набережная, сцена, доски которой заранее напилены в размер кровли будущей начальственной дачи, и популярная группа, приехавшая осчастливить аборигенов, забрав за выступление половину муниципального бюджета. В мире Тверди с этим построже, конечно, но сервитут — это почти что казачья вольница, которая живет на свои и платит за это право собственной кровью. Поэтому хочет начальство воровать и ворует. Ему тут никто не указ. Желаешь тоже куснуть от бюджетного пирога, переселяйся на район, дежурь на стене со стволом и хорони своих друзей. Шерхан, хоть и мэр наш, но на курвобобров выходил, закованный в готический доспех, с двуручным мечом. Накрошил зверья, говорят, немало. И с крыши многоэтажки, целиком занятой Зоотерикой, он самолично лупил из пулемета по стаям атакующих цапель. Так что, может, он и вор, но яйца у него точно присутствуют. У нас его тут шибко уважают, потому как на своем месте человек. Он настоящий российский политик. За деньги да, но и за народ немного радеет.
Длинный весенний день клонился к закату. Набережная наполнялась существами всех цветов, рас и типоразмеров. По-моему, сюда пришли вообще все, кто может ходить, а остальных принесли. Скучно у нас на районе. Из развлечений — только бырло и пострелять, когда Хтонь выбрасывает из своей утробы очередную волну оголодавших тварей. А тут вон чего творится!
Набережная медленно превращается в филиал ада, только с шаурмой и безлимитным алкоголем. Шаурма — это бизнес Орды. Они развернули фуд-траки и выдают страждущим одуряюще пахнувший набор из мяса, капусты и каких-то незнакомых специй. Запах от нее идет странный, но блин… до чего вкусно! У меня даже слюна набралась, и я спешно отошел подальше.
Вечерний воздух стал таким плотным, что его можно резать ножом и намазывать на хлеб. Пацаны кучкуются компаниями, а стайки совсем молоденьких девчонок стреляют глазками, словно снайперы. Они ощупывают меня заинтересованным взглядом, но я ищу не их. Да, блин! Я-Вольт все еще страдаю по Маринке, а поскольку мы теперь единое целое, то и я-иномирец страдаю тоже. Взрослый мужик, а расклеился, как сопливый мальчишка! Тьфу!
Сцена возвышается над набережной, как космический корабль, который приземлился не туда и теперь пытается сделать вид, что так и было задумано. Динамики сложены в башни, напоминающие пирамиду Хеопса, которую строили пьяные гоблины. Хотя… Ее на самом деле строили гоблины, и они все как один пьяные. Вот же они, прямо передо мной мельтешат. За сценой суетятся люди в черных футболках, чья главная задача — выглядеть так, будто они всё контролируют. На самом деле они уже час ищут удлинитель. Это я понял из обрывков матерных фраз, которые иногда доносятся до меня.
От реки тянет запахом тины. Солнце, будто понимая, что сейчас начнется, торопится закатиться подальше. Видимо, ему стыдно за то, как бездарно будут потрачены средства из муниципального бюджета. Оно не хочет этого видеть и прячется за пышные розовые облака. Потом на сцену выходит звукорежиссер, человек с головой унылой лошади, и начинает проверять микрофоны.
— Раз-раз, раз-раз.
Публика развлекается как может. По старой воронежской традиции на концерте принято выпитую бутылку бросить назад через голову. Где-то бросают букеты на свадьбах, а у нас — пустую стеклотару. Я проводил взглядом блеснувший в закатных лучах порожний пузырь, который какой-то ушлый снага принял прямо на темя. Из рассеченной головы хлещет кровь, но его восторгу нет предела. Он скалит окровавленную рожу и орет.
— Ты видел? Ты видел? Как я ее, а?
И вот оно. Свет гаснет. Толпа взрывается дружным криком, потому что она ждала этого не один час. На сцене загорается экран, по которому бегут зигзаги разноцветных молний, а из динамиков вырывается звук, похожий на то, как если бы грузовик с металлоломом въехал в витрину с посудой. Дымовые машины работают на износ. Через тридцать секунд сцену уже не видно. Через минуту не видно первых рядов. Раздается длинная барабанная дробь.
Барабанщик, крепкий мужик с ослиной головой, обрушивает на установку град ударов. Прямо в медленно чернеющее небо бьет ряд вертикальных фонтанов. Пламя поднимается вверх на три метра и тут же опадает. Вокалист, смазливый паренек лет двадцати пяти, выходит под свет софитов. На нем косуха с шипами, которая, по задумке стилиста, должна придавать ему демонический вид. Не получилось, уж слишком он сладенький. Впрочем, девчонкам нравится, и они пронзительно визжат, увидев своего кумира. Солист подходит к краю сцены. Косуха расстегнута, а под ней показалась футболка с надписью «KRASOTA STRASHNAYA SILA». Слева от него стоит гитарист-петух, а справа — собака-клавишник. Тело у музыкантов человеческое, а вот головы звериные. Я даже боюсь представить, сколько они Зоотерике задолжали, раз в таком виде ходят.
— Привет, Саратов! — орет этот трубадур. — Как настроение?
Толпа орет что-то нечленораздельное. На сцену прилетает несколько бутылок, а охрана вытаскивает пару человек и начинает охаживать их дубинками.
— Что? Не слышу! — надрывается певец, уставившись вдаль необычно широкими зрачками.
— Это Воронеж, мудило! — орут ему в ответ. — Пой давай!
Сцена оживает. Лазеры режут дым, превращая набережную в преддверие Хтони, затянутой туманом. Зеленые лучи уходят в реку, подсвечивая воду изнутри, и теперь кажется, что там, в глубине, плавает что-то светящееся и загадочное. На самом деле это туша цапли-кровососа, которую волны мотают около берега. Их еще порядочно осталось в камышах.
«Бременские музыканты» жгут. Трубадур орет что-то мелодичное, девчонки кричат, прыгают от восторга и тянут руки к сцене. Какая-то симпатичная барышня снага повисла на моей шее, и я не стал ее отталкивать. От нее тянет молодым задором, неуемной энергией и прямо каким-то звериным желанием. Я медленно пьянею от ее запаха и начинаю грубо шарить по извивающемуся рядом девичьему телу. Она запрокидывает голову и впивается в мои губы жадным поцелуем. Грохот барабанов, вспышки яркого света и молодая женщина рядом, горячая, как огонь. Долго ли двадцатилетний парень способен остаться в здравом рассудке?