Ты убивала колдунов? (СИ)
— Эта клятва… Она могла оказаться сильнее клятвы дому или даже роду?
— Та клятва, — глаза Шкезе словно заволокло мглой, — очень, очень сильна… Очень сильна, я помню.
— Но насколько?
— Какое тебе до этого дело? — Шкезе очнулся и сразу же резко развернулся: — Не вижу нужды вспоминать те годы.
Он безошибочно повернул на дорожку, которая шла к выходу и скрылся в синих сумерках.
Альда пошла в сторону малого дворика. Есть ей расхотелось, зато нужно было подновить секковийские татуировки на руках — они немного побледнели за эти дни.
Глава 11. Холод времени
Когда Альда вернулась в покои третьего господина — маленькая бляшка, нужная для прохода через «паутину», была теперь при ней постоянно, — там царили тишина и привычная уже прохлада. В это время Эстос обычно работал, и вокруг его стола горели десятки колдовских огней. Сейчас же они были погашены, и в комнате была почти полная темнота. Эстос лежал в постели, уткнувшись лицом в подушку.
— Что-то случилось? — спросила Альда.
— Я почувствовал… нет, не боль. Предчувствие боли.
Альда шумно выдохнула:
— Это оттого, что я ушла?
— Видимо, да. Началось не сразу, но чем ближе к закату, тем сильнее становилось предчувствие. Если бы ты не вернулась, то к утру я бы выл от боли…
Альда шагнула к кровати и в каком-то яростном, болезненном порыве прошептала:
— Я никогда не оставлю тебя!
Едва ли не наощупь она нашла Эстоса на постели и прижалась к нему, и её тоже захватило вдруг предчувствие… Нет, не боли, а освобождения, парения, счастья…
Альда испугалась собственной радости… Так не должно быть, так ни с кем другим не было!
Эстос заключил её в объятия и прошептал:
— Я ждал тебя. Не ради избавления от боли. Я просто хочу… хочу всегда видеть тебя, чувствовать, слышать, знать, что ты рядом. Ты единственная из женщин, с кем мне хочется остаться навсегда.
От его горячего дыхания рядом, от быстрых поцелуев на коже у Альды голова шла кругом.
Пока Эстос говорил, она чувствовала, как твердеет у него между ног, и это ещё больше сводило с ума — чувствовать себя желанной.
Через мягкие домашние штаны Альда сумела обхватить член Эстоса пальцами. Она делала это осторожно, соразмеряя силу, потому что пальцы её были слишком жёсткими и сильными, даже для секковийки.
Альда не боялась, что вызовет подозрения: Эстос глядел на неё глазами сосредоточенными и одновременно потерянными, словно не видел ничего больше. Она просто боялась забыться и причинить ему боль.
Альда приподнялась, рассматривая его длинное, гибкое, невероятно красивое даже в полутьме тело, переливы мускулов и блеск гладкой кожи, но Эстос снова привлёк её к себе:
— Позволь мне любить тебя этой ночью, — отчётливо, словно произносил клятву, произнёс он. — Я буду служить тебе в постели и доставлю тебе удовольствие, о котором ты пока ещё не знаешь…
Его шёпот был таким тёплым, искушающим, сладким, что у Альды невольно раздвинулись колени, и она позволила Эстосу скользнуть меж ног. Вернее, не позволила — пригласила его, сдалась… Молча, ни говоря ни слова, согласилась быть сегодня в его руках.
Эстос, медленно гладя напряжённые бёдра Альды, приподнял подол тонкого платья. Его ладони продвигались всё выше, и он не переставая шептал о гладкости её кожи, о силе своего желания, о том, как одуряюще, опьяняюще она пахнет.
Он развёл её ноги шире и склонился…
Когда его губы коснулись её там, Альда вскрикнула… Всё тело охватил жар, и захотелось закрыть лицо от смущения.
Её с детства учили служить колдовским домам и почитать их господ, а сейчас третий господин Соколиного дома ублажал её языком, и ей было безумно сладко, жарко, стыдно… И ни за что на свете она не смогла бы сейчас остановиться.
Альда положила руку на затылок Эстоса, погрузилась пальцами в его густые, спутанные после сна волосы… Она двигала ладонью в такт его движениям, сжимая и разжимая её, и почему-то не смела открыть глаза.
Внизу спины начало сгущаться блаженное тепло. Оно прибывало по капле, а потом — когда Альда перестала ощущать что-либо кроме нестерпимых прикосновений языка Эстоса, — разлилось горячим потоком по её телу.
Какое-то время она лежала ошеломленная силой чувств, которые будил в ней Эстос, не могла даже разжать пальцев, которые всё ещё были в волосах Эстоса…
А потом, когда всё же разжала и осмелилась посмотреть своему любовнику в глаза, то прошептала: «Возьми меня!»
Альда изогнулась на постели от мучительного желания, оно было столь велико, что она невольно завела руку себе меж ног. Могло бы показаться, что прикрыться, но на самом деле потому, что ей было нужно, чтобы её и дальше касались там, именно там…
И Эстос дал ей это: прикосновение, осторожное проникновение, наполнение…
Альда не чувствовала боли, то ли оттого, что была слишком, до предела, возбуждена, то ли оттого, что Льессумы вообще менее чувствительны, чем прочие. Но горячий, твёрдый член внутри себя Альда чувствовала. В первые мгновения она не поняла, было ли ей это приятно… Скорее необычно, завораживающе и очень внове. Эстос наполнял её и обладал ей, и от самого осознания этого возбуждение нарастало, и Альде казалось, что ничего более не существует, кроме него… Её самой больше нет и, наверное, не было никогда.
Она с трудом открыла глаза. Эстос нависал над ней, его лицо, обычно строгое и сдержанное, было так близко, и по нему было разлито чувство, для которого Альда не могла сейчас найти слов. Да, это было желание, вожделение, но всё же — нежное, трепетное… Он смотрел на Альду так, словно ему досталась звезда с неба.
Эстос начал замедляться и вскоре замер.
— Прошу тебя… — простонала Альда.
— Я очень близко, и если ты не хочешь ребёнка от меня…
— А ты самонадеян! — улыбнулась Альда, вжимая Эстоса в себя. — Я слышала, семя колдунов слабо…
— Да, это так, но, может быть, твоё лоно очень сильно… Ты не похожа на других.
Альда не боялась, что понесёт. Когда ей пришлось бежать из Карталя, тётка дала в дорогу мелкий порошок и велела пить каждый день полный лунный месяц. Альда знала, что это был за состав, его время от времени пили её двоюродные сёстры и тётки, а раньше мать. От него нападала несильная сонливость и еда начинала вызывать отвращение, как бывало с беременными, но после того лунные дни пропадали надолго. У некоторых едва ли не на год. Альда поняла, что тётка опасается, как бы их с Тервелом совместное путешествие не закончилось в постели, и хотела обезопасить сиротку-племянницу.
Высокие боги, Тервел! И она ещё думала раньше, что, может быть, он станет её возлюбленным и супругом…
Альде не хотелось выпускать Эстоса из себя, она подалась бёдрами вверх и вжалась в него сильнее, но он отклонился.
— Кейлинн… ты… — он задыхался от желания, от близости излития.
— Да, да, да, — зашептала Альда. — Я хочу тебя, всего, до конца!
Ей было нужно их единение больше, чем удовольствие, чем тепло, чем объятия и взгляды. Просто единение…
Альда задремала, а когда проснулась, то Эстоса не было рядом. Он сидел за столом и что-то писал. Иногда он останавливался, выпрямлялся и думал о чём-то, пощипывая губами кончик пера. Серебряный амулет перед ним гудел, источая силу…
Судя по темноте за окном, была глубокая ночь.
Альда подумала, что наибольшее восхищение Эстос вызывает у неё именно таким: погружённым в занятия, с напряжённым взглядом, ушедшим в себя, творящим какую-то неведомую магию.
Эстос, как будто почувствовав, что она проснулась, обернулся и поднялся из-за стола. Его движение было сильным, текучим… Эстосу определённо становилось лучше с каждым днём. Если в начале их знакомства в нём сохранялась какая-то болезненная неуверенность, почти хрупкость, то теперь она исчезла окончательно.
Как бы другие этого не заметили… Оказывается, даже в лучшие свои дни Эстос не выглядел совершенно здоровым, зато сейчас — он был как зверь, вырвавшийся на свободу из клетки, где хирел от тесноты и неподвижности.