Шеф с системой. Трактир Веверин (СИ)

Григорий всё замечал и запоминал. С рыжим поговорит Клещ. Двоих лентяев он выдерет сам, вечером. Старику нужно доплатить — такие мастера на дороге не валяются.
— … я тебе сказала — эту раму сюда, а ту — на второй этаж! Они же разного размера!
Голос Вари разнёсся над двором как полковая труба. Угрюмый повернул голову и увидел, как она налетела на двух работников, перепутавших оконные рамы. Мужики — оба на голову выше её — втянули головы в плечи и торопливо принялись исправлять ошибку.
  
Угрюмый хмыкнул. Хорошая девушка. Языкастая, но дело знает. Повар правильно сделал, что её старшей поставил.
Скрип колёс заставил его обернуться.
В ворота въезжала телега, просевшая под тяжестью груза. Лошадь тянула её с видимым усилием, а на козлах сидел Бык, ухмыляющийся во все тридцать два зуба.
— Гриша! — заорал он ещё от ворот. — Ты не поверишь!
Угрюмый подошёл к телеге, когда та остановилась у крыльца. Под рогожей угадывались бочки, мешки, ящики. Пахло чем-то пряным, резким, явно не местным.
— Что это?
— Это, — Бык спрыгнул с козел, откинул рогожу и развёл руками, — порт нам кланяется.
Бочки с маслом. Мешки с сушёными овощами, красными и сморщенными. Связки трав, которых Угрюмый в жизни не видел. Ящики с чем-то, что пахло так, будто внутри лежало целое состояние.
— Откуда?
— От Щуки. Лично.
Угрюмый посмотрел на Быка с удивлением. Щука — смотрящий порта, человек, с которым даже Белозёров предпочитал не ссориться. Щука, который ещё вчера послал их куда подальше.
— Рассказывай.
Бык рассказал.
Говорил сбивчиво, перескакивая с места на место, размахивая руками, но Угрюмый слышал главное. Слышал и видел — будто сам там стоял.
Тёмный портовый двор. Грязь, вонь, факелы в руках бандитов. Трое у входа смеются, один плюёт повару под ноги — «потанцуй для нас, кашевар». И Александр, который делает шаг вперёд и одним коротким ударом роняет главного на колени, а потом достаёт белый платок и спокойно вытирает чекан.
— … а потом Щука своего Мясника выпустил. Знаешь Мясника? Полтора центнера, тесак как дверь от шкафа. Говорят, людей им на куски разбирает.
— Знаю.
— Так вот, — Бык сглотнул, — шеф его разделал. Секунд за пять, может шесть. Локоть, колено — хрусь, хрусь, и туша лежит, мычит, а на кителе — ни пятнышка. Белый как был, так и остался.
Угрюмый молчал. В голове складывалась картинка, и картинка эта ему нравилась.
— А потом Щука ему наливал, — закончил Бык. — Сам. Из своего графина. И провожал до ворот лично.
— Значит, договорились.
— Ещё как договорились. Это первая партия, дальше каждую неделю будут возить. — Бык похлопал по бочке. — Щука его теперь Ершом зовёт. Говорит — мелкий, колючий, костлявый. Попробуешь проглотить — подавишься.
Угрюмый хмыкнул. Хорошее прозвище. Точное.
Он смотрел на каменные стены «Веверина», на горгулью, которая скоро снова оскалится на прохожих, на готические арки и думал о поваре. О мальчишке, который появился из ниоткуда и перевернул всё с ног на голову. Который готовит так, что дворяне облизывают тарелки, раскладывает портовых громил, как учебные чучела, а еще смотрит на мир спокойными глазами человека, точно знающего, чего хочет.
С таким можно идти и на войну, — подумал Угрюмый. — С таким можно строить.
— Где он сейчас? — спросил вслух.
— Не знаю. С утра куда-то ушёл, один. Сказал — дело есть.
Угрюмый кивнул. У повара всегда было дело. Он ни минуты не сидел без толку, вечно что-то крутил, строил, придумывал. Несло его как горную реку, и всё, что оставалось остальным — держаться рядом и не отставать.
— Разгружайте, — скомандовал Угрюмый. — И чтоб ни одна мышь к этим бочкам не подобралась. Головой отвечаете.
Александр появился в воротах, когда работники уже растаскивали бочки по местам.
Угрюмый двинулся ему навстречу, собираясь рассказать о грузе от Щуки, но не успел сделать и трёх шагов. В ворота за спиной повара вошли ещё двое.
Григорий сразу понял — чужие.
Не слободские, городские и уж тем более не портовые. Эти были другой породы. Кафтаны из добротного сукна, не дворянские, но дорогие. Бобровые шапки, надвинутые на брови. Сапоги — начищенные до блеска, в них отражалось зимнее небо. Холёные бороды, расчёсанные и умасленные, тяжёлые взгляды из-под кустистых бровей.
Посадские.
Угрюмый смотрел на сапоги.
Дорогая телячья кожа, подошва не стёрта, голенища блестят так, что в них можно бриться. Такие сапоги в Слободку надевают только по двум причинам: либо ты дурак, либо пришёл показать, что тебе плевать на грязь, потому что ты выше неё. Эти двое дураками не выглядели. Они выглядели как проблемы.
Первый — Рыжий со скучающим взглядом. Типичный «решала» с Посада. Угрюмый знал таких: они улыбаются, пока режут тебе кошелёк или горло.
Второй — Чернявый здоровяк. Шеи нет, лба почти нет, зато кулаки размером с пивные кружки. Этот здесь для того, чтобы ломать вещи, которые Рыжий не может купить.
Угрюмый шагнул им наперерез. Тут его территория и его правила.
— Куда прём?
Они даже не замедлились. Рыжий скользнул по нему взглядом, как по пустому месту. Для них Григорий был декорацией, скрипучей половицей. Они просто обтекли его, как вода обтекает камень, и пошли к Александру.
Внутри Угрюмого что-то щёлкнуло.
Ну всё, суки. Вы покойники. Просто ещё не знаете.
Он положил руку на нож, но доставать не спешил. Стало интересно. Захотелось посмотреть, как Повар будет их готовить.
Александр стоял у телеги с мукой, которую привез Фрол, и проверял ее на качество. Спокойно так стоял, будто и нет никого вокруг.
Рыжий подошёл вплотную.
— Александр. Карета на углу. Демид Кожемяка желает познакомиться.
Кожемяка, — отметил про себя Угрюмый. — Серьёзно. Мясной король хочет встретиться с Поваром.
Саша даже не поднял глаз от мешков.
— Занят.
Ответил коротко, словно отрубил.
Рыжий дёрнул щекой. Он явно не привык к отказам.
— Ты не понял, — в голосе прорезалась сталь. — Это Посад. Мы не просим. Демид ждать не любит.
Александр наконец оторвался от муки. Посмотрел на Рыжего так, как повар смотрит на таракана, заползшего на разделочный стол — с лёгкой брезгливостью.
— А я не люблю, когда остывает соус. Передай Демиду: если надо — пусть сам приезжает
Наглость — второе счастье, — подумал Угрюмый. — А первое — бессмертие. Надеюсь, оно у тебя есть, Саша.
И тут Чернявый сделал ошибку.
— Слышь, борзый…
Его лапа, похожая на окорок, потянулась к плечу Александра. Он хотел развернуть его. Показать силу, а может даже вмять в грязь.
Угрюмый увидел, как рука Чернявого касается плеча. Александр вдруг просто исчез из точки захвата. Сделал короткое движение корпусом, перехватил запястье, ухватил ногу, а потом сделал подсечку под опорную.
ХРЯСЬ.
Звук был такой, будто мешок с костями уронили с колокольни. Чернявый взлетел. На долю секунды он завис в воздухе, смешно раскинув руки, а потом гравитация и инерция познакомили его лицо со слободской грязью.
ШМЯК.
Брызги разлетелись веером. Александр стоял рядом, брезгливо отряхивая ладони, хотя даже не коснулся противника по-настоящему.
Тишина во дворе стала звонкой.
Бык замер с топором. Угрюмый сжал рукоять ножа, готовый выхватить его в любой момент. Работники побросали инструменты и смотрели на происходящее во все глаза.
Александр глянул на барахтающегося в жиже амбала сверху вниз.
— Руки, — сказал он таким голосом, словно лезвие ножа приставил к глотке. — Не люблю, когда меня трогают грязными руками. Дурная привычка.
  
Рыжий дёрнулся было к поясу — там наверняка прятался нож или кистень, но вовремя одумался, увидев Угрюмого с клинком наготове, Быка с топором и три десятка рабочих, которые вдруг перестали работать и начали смотреть очень недобро.
В Слободке своих не сдают. А Повар теперь — свой.