Шеф с системой. Трактир Веверин (СИ)

Мысль была неприятной. Белозёров не любил, когда его переигрывали — тем более какие-то безродные кашевары.
Он достал записную книжку и пролистал последние заметки. Рецепты — вот что главное. Вчерашний ужин доказал: этот Александр знает что-то, чего не знают другие повара.
Если заполучить рецепты…
Белозёров сделал пометку: «Внедрить человека на кухню или подкупить кого-то из команды». Слободские оборванцы наверняка продадутся за пару серебряных. А с рецептами в руках можно открыть десяток заведений по всему городу — и задавить оригинал конкуренцией.
  
Но это игра в долгую. А долг нужно взыскать через восемь дней.
Карета свернула на Заборную улицу, и Белозёров увидел знакомый каменный особняк с чугунной оградой и гербом над воротами. Дом Игната Савельевича Мокрицына, городского судьи и старого делового партнёра.
Партнёра — Белозёров усмехнулся про себя. Мокрицын был партнёром в том же смысле, в каком лошадь является партнёром кучера. Полезное животное, которое везёт куда скажут и получает за это овёс. Судья подписал пени, превратившие восемьсот серебра в две тысячи. Подписал один раз — подпишет и второй.
Карета остановилась. Кучер спрыгнул с козел, открыл дверцу.
Белозёров вышел, поправил перчатки и направился к парадному входу. В кармане лежал готовый приказ о досрочном погашении — оставалось только получить подпись.
Ты хорошо готовишь, мальчик, но я лучше считаю.
Слуга провёл Белозёрова в столовую, и первое, что он увидел — несчастное лицо Судьи над тарелкой овсянки.
Игнат Савельевич Мокрицын сидел во главе длинного стола, один как перст. Перед ним стояла миска с серой кашей и блюдце с варёным яйцом. Судья ковырял ложкой кашу с таким видом, будто его заставляли есть опилки.
Белозёров едва сдержал усмешку. Уж очень комично выглядел Мокрицын, страдающий над своей кашей.
— Приятного аппетита, Игнат Савельевич, — Белозёров прошёл к столу и сел напротив без приглашения. — Дело не терпит.
Судья поднял на него тяжёлый взгляд. Полное лицо с мешками под глазами, редеющие волосы, аккуратно зачёсанные на лысину. Мокрицын был из тех людей, которые выглядят старше своих лет — сорок пять, а кажется, что все шестьдесят.
— Какой к чёрту аппетит, Еремей… — он отодвинул тарелку с брезгливой гримасой. — Ты пришёл испортить мне утро окончательно?
— Разве оно ещё не испорчено? — Белозёров кивнул на овсянку. — После вчерашнего пира эта каша, должно быть, застревает в горле.
Белозеров сказал это намеренно, чтобы прощупать почву и узнать об ужине непосредственно от участника.
Мокрицын дёрнул щекой. Белозеров попал в больное.
— Не напоминай… — Судья откинулся на спинку стула, сложив руки на объёмном животе. Говорил он медленно, растягивая слова. — Я всю ночь не спал. Лежал и думал об этом проклятом супе. О паштете. О… — он сглотнул, — о десерте.
— Груша в вине? — уточнил Белозеров, который уже успел навести справки.
— Рубиновое сердце, — Мокрицын произнёс это почти благоговейно. — Она таяла на языке, Еремей. Таяла. А сегодня утром я проснулся — и что? Овсянка. Жена говорит, полезно для желудка. — Он скривился. — Какой желудок, когда душа горит?
Белозёров слушал эту тираду с нарастающим раздражением. Судья, взрослый мужчина, государственный чиновник — и ноет о еде как капризный ребёнок.
— Я пришёл по делу, Игнат Савельевич.
— Дело подождёт… — Мокрицын махнул рукой. — Налей себе чаю, если хочешь. Или вина. Вон там, на буфете.
— Не хочу.
— Как знаешь… — Судья снова потянулся к овсянке, зачерпнул ложку, поднёс ко рту — и с отвращением опустил обратно. — Не могу. Физически не могу это есть. После вчерашнего — не могу.
Белозёров начинал терять терпение. Он приехал решать дела, а не слушать гастрономические страдания. Он и так уже все понял об этом проклятом ужине.
— Игнат Савельевич…
— Знаешь, что самое обидное? — Мокрицын будто не слышал. — Я ведь пытался. Подошёл к Кириллу после ужина, намекнул, что мог бы придержать вексель. Дать отсрочку. Думал — они оценят, будут благодарны, потом пригласят в этот их «Веверин»…
Белозёров замер.
— И что?
— А ничего, — Судья скривился так, будто откусил лимон. — Этот мальчишка, повар, он… Он мне отказал. Вежливо, но твёрдо. Сказал — не нужно. Мы, говорит, сами справимся.
Вот как, — подумал Белозёров. — Вот почему у Мокрицына такая кислая рожа. Не еда его мучает — уязвлённое самолюбие.
— Он тебе отказал, — повторил Белозёров медленно. — В услуге.
— Именно! — Мокрицын хлопнул ладонью по столу, и посуда жалобно звякнула. — Я, городской судья, предложил ему руку помощи — а он… он посмотрел на меня так, будто я попрошайка у церкви!
Белозёров откинулся на стуле и позволил себе улыбку. Ситуация становилась интереснее. Мокрицын обижен, уязвлён, жаждет мести — идеальное состояние для того, чтобы подписать любую бумагу.
— Что ж, Игнат Савельевич, — он полез во внутренний карман камзола. — Кажется, у меня есть способ восстановить справедливость.
Белозёров достал из кармана сложенный лист бумаги и положил на стол между собой и Судьёй.
— Что это? — Мокрицын покосился на документ, не притрагиваясь.
— Приказ о досрочном погашении долга. По векселю Воронцова.
Судья потянулся к бумаге, развернул, пробежал глазами. Брови его медленно поползли вверх.
— Три дня… — протянул он. — Ты хочешь сократить срок с восьми до трёх?
— Именно.
— На каком основании?
Белозёров сложил пальцы домиком — привычный жест, который помогал ему думать и одновременно производил впечатление на собеседников.
— Основания найдутся. Угроза неплатёжеспособности должника. Подозрение в мошенничестве. — Он пожал плечами. — Выбирай любое, Игнат Савельевич. Ты же судья, тебе виднее, какая формулировка красивее ляжет в дело.
Мокрицын молчал, глядя на бумагу. Пальцы его побарабанили по столу — нервный жест, который Белозёров отметил с удовлетворением.
— Подпиши, — сказал он мягко, почти дружески. — И мы заберём «Гуся» до конца недели. Законно и без шума.
— Без шума… — эхом повторил Судья.
— Ты же понимаешь, Игнат, это в интересах города. Убрать банкрота, освободить помещение для более… надёжного владельца. — Белозёров позволил себе лёгкую улыбку. — Гильдия будет благодарна. Я буду благодарен.
Он сделал паузу, давая судье осознать сказанное. Благодарность Гильдии — это деньги. Его личная благодарность — это защита. Мокрицын знал правила игры, они работали вместе не первый год.
Судья поднял глаза от бумаги. Лицо его было странным — не испуганным, не жадным, а каким-то… задумчивым.
— Скажи мне, Еремей… — он говорил ещё медленнее, чем обычно, словно взвешивал каждое слово. — Этот повар, Александр. Он ведь готовит в «Гусе»?
— Готовит. И что?
— И если мы заберём «Гуся»… он уйдёт?
Белозёров нахмурился. Вопрос казался странным, неуместным.
— Скорее всего. Какая разница?
— Большая… — Мокрицын снова посмотрел на приказ. — Очень большая разница, Еремей.
Что-то изменилось в воздухе. Белозёров почувствовал это кожей — тот самый момент, когда послушная лошадь вдруг упирается и отказывается идти дальше.
— Игнат Савельевич, — он наклонился вперёд, и голос его стал твёрже. — Мы партнёры. Давние партнёры. Ты подписал пени на этот долг — восемьсот серебра превратились в две тысячи. Одна подпись, помнишь? Теперь я прошу ещё одну. Последнюю.
Мокрицын не ответил. Он сидел, уставившись на бумагу, и молчал.
И в этом молчании Белозёров впервые почувствовал что-то похожее на тревогу.
Мокрицын поднял голову, и Белозёров увидел, как его лицо наливается багровым.
  
— Три дня… — Судья произнёс это тихо, почти шёпотом. — Ты хочешь, чтобы я снова сделал за тебя грязную работу.
— О чём ты? — Белозёров нахмурился. — Мы партнёры.
— Партнёры⁈ — Мокрицын бросил бумагу на стол так резко, что та скользнула по полированному дереву и едва не упала на пол. Салфетка полетела следом. — Партнёры, Еремей⁈