Шеф с системой. Трактир Веверин (СИ)

— А тётя Аглая Павловна придёт куклу смотреть! Она обещала!
— Кто такая Аглая Павловна? — не понял Сенька, который с ней за одним столом сидел.
— Зотова! Строгая такая, седая! Ты что забыл⁈
— Зотова⁈ — Сенька вытаращил глаза. — Та самая ведьма, которой все боятся⁈
— Она не ведьма! Она хорошая!
Я смотрел на них — на эту разношёрстную толпу, которая ещё месяц назад не знала друг друга. Повара и подсобники, официанты и бандиты, дети и взрослые. Слободка и город. Все вместе, все — мои.
  
Мы сделали это, — подумал я. — Первый этап завершен.
Но праздновали не все.
Кирилл стоял рядом со мной на крыльце, чуть позади. Не кричал, не смеялся и не обнимался с остальными. Смотрел на веселье с выражением человека, который видит приближающуюся бурю, пока другие радуются солнцу.
Я подошёл к нему.
— Кирилл.
Он вздрогнул, повернулся. Лицо его было бледное, под глазами тени, в уголках рта залегли глубокие складки.
— Саша, — он говорил тихо, почти шёпотом, — ты понимаешь, что мы наделали?
— Накормили полсотни человек. По-моему, неплохо.
— Не шути. — Он облизнул губы. — Ты пообещал им… ты сказал Посаднику… Слободка, метки, закрытый клуб… Если мы не вытянем — нас уничтожат. Посмешищем станем на весь город.
— Не станем.
— Откуда ты знаешь⁈ — Голос его сорвался, он тут же оглянулся — не услышал ли кто. Понизил тон: — У нас восемь дней до выплаты. Восемь! Две тысячи серебра! Где мы их возьмём⁈
Я положил руку ему на плечо. Сжал — крепко, уверенно.
— Кирилл. Посмотри на них.
Он посмотрел. На Настю, которая кружилась с Агафьей. На Матвея, который что-то втолковывал Тимке, размахивая руками. На Угрюмого, который слушал очередную байку Ивана с каменным лицом, но не уходил.
— Час назад, — сказал я, — эти люди накормили городскую верхушку так, что те вылизывали тарелки. Судья, который всю жизнь ел в лучших местах, сказал, что ничего подобного не пробовал. Елизаров орал на весь зал, что любит меня. Жена Посадника вымакивала соус хлебом — она, в своих бриллиантах и бархате.
Кирилл молчал.
— Если бы мы взяли отсрочку у Судьи, — продолжил я, — мы стали бы должниками. Просителями. Людьми, которые выживают из милости. А сейчас — посмотри, что происходит.
— Что?
— Они хотят к нам попасть. — Я усмехнулся. — Не мы к ним — они к нам. Весь вечер они пытались понравиться, подлизаться, купить приглашение. Ты видел того купца с кошельком? Он предлагал золото — а я ему отказал. И знаешь что? Завтра он будет хотеть попасть в «Веверин» ещё сильнее.
Кирилл смотрел на меня, и в его глазах медленно, как рассвет, разгоралось понимание.
— Завтра, — сказал я, — мы открываем «Гуся» для обычных гостей. Цены — в три раза выше прежних. Бронь столов по записи. Половина города уже знает, что здесь ел Посадник. К утру будет знать весь город. Как думаешь — придут?
— Придут, — прошептал Кирилл. — Господи. Придут…
— Придут и заплатят. Потому что теперь это не просто трактир, а место, где ужинал сам градоправитель. — Я сжал его плечо ещё раз и отпустил. — Мы соберём эти деньги, Кирилл, и сделаем это с гордо поднятой головой.
Он молчал, смотрел на меня, потом на веселящуюся команду, потом снова на меня.
— Ты или гений, — сказал он наконец, — или сумасшедший.
— Зотова сказала то же самое. Почти слово в слово.
Кирилл фыркнул — неожиданно, нервно. Потом фырканье перешло в тихий, сдавленный, на грани истерики смех.
— Господи, — он утёр глаза тыльной стороной ладони. — Господи, Саша. Во что ты меня втянул.
— В приключение, — ответил я. — Ты же сам хотел начать сначала. Вот — начинаем.
Он покачал головой, всё ещё посмеиваясь. Потом выпрямился, расправил плечи. В глазах ещё плескался страх — но он постепенно сменялся уверенностью.
— Ладно, — сказал он. — Ладно. Завтра так завтра. Цены в потолок так в потолок. — Он глубоко вдохнул и выдохнул. — Пойду скажу Дарье, чтобы готовила зал к наплыву.
Он ушёл — не сгорбленный, не раздавленный, а живой.
Я остался на крыльце один, глядя, как моя команда празднует победу.
Восемь дней, — подумал я. — Две тысячи серебра. Недостроенный трактир. Указ о сносе Слободки.
Но сегодня — сегодня мы победили.
  
Глава 12
 
Еремей Захарович читал отчёт о ценах на зерно.
Поставки из южных провинций задерживались — ранние морозы перекрыли речные пути. Это означало рост цен к весне процентов на двадцать, а если зима затянется — на все тридцать. Белозёров сделал пометку на полях: скупить запасы у мелких торговцев сейчас, пока не сообразили.
В камине потрескивали дрова. Бокал вина стоял на подлокотнике кресла — терпкий, с нотами чёрной смородины, двенадцатилетней выдержки. Белозёров отпил, не отрываясь от цифр. Хороший вечер. Спокойный. Дела шли своим чередом — так, как он любил.
«Золотой Гусь» его не беспокоил. Вексель на две тысячи серебром, срок — десять дней, из которых осталось восемь. Кирилл уже ничего не изменит как бы не старался. Долг есть долг. Закон есть закон. Белозёров умел ждать.
Стук в дверь — торопливый, сбивчивый — отвлек его от размеренных мыслей.
Он поморщился. Слуги знали: в такое время беспокоить только по срочным делам.
— Войди.
Дверь распахнулась с грохотом. Павел ввалился в кабинет, и Белозёров почувствовал привычную волну брезгливости.
Владелец «Сытого Монаха» выглядел так, будто за ним гнались собаки. Лицо красное, блестящее от пота. Бархатный камзол — дорогой, но безвкусный из-за большого количества золотого шитья — сбился набок. На пальцах поблёскивали перстни, которые на нём смотрелись как побрякушки на ярмарочном шуте.
— Шеф… Еремей Захарович… — Павел задыхался, хватал ртом воздух.
— Дверь.
— Что?
— Закрой дверь и вытри лицо. Ты капаешь на мой ковёр.
Павел дёрнулся, захлопнул дверь, вытащил платок и принялся промокать лоб. Его руки тряслись.
Белозёров отложил отчёт и откинулся в кресле. Он уже понял — что-то случилось. Павел никогда не являлся без приглашения, если только не случалось нечто из ряда вон.
— Говори.
— «Гусь». Ужин. Я был там, смотрел…
— И?
Павел сглотнул. Кадык дёрнулся на шее.
— Триумф, Еремей Захарович. Полный триумф.
Белозёров не двинулся. Только пальцы на подлокотнике чуть сжались.
— Продолжай.
— Я сидел у себя в трактире на втором этаже. Видел, кто приезжает, кто уезжает… — Павел говорил быстро, глотая окончания. — Гости начали выходить около девяти. И они… Еремей Захарович, они были счастливы… все без исключения.
— Кто именно?
— Все! Елизаров орал на всю улицу, что это лучший ужин в его жизни. Лез обниматься к какому-то громиле — из тех, что охраняли вход. Зотова… — Павел осёкся.
— Что Зотова?
— Улыбалась. Я своими глазами видел. Зотова улыбалась.
Белозёров медленно повернул перстень на пальце. Зотова. Старая змея, которая не улыбалась даже на собственных именинах. Если она вышла довольной — значит, произошло что-то… неожиданное.
— Посадник?
— Был. Уехал последним. Лица не видел, но… — Павел замялся, — кучер его выглядел довольным. А этот старый хрыч вечно рожу кривит, да вы и сами знаете.
Белозёров молча смотрел в огонь. Новости были неприятными, но не катастрофическими. Один удачный ужин ничего не меняет. Долг остаётся долгом.
— Что ещё?
Павел вдруг оживился — вспомнил что-то:
— Ещё странность была. В конце, перед тем как гости начали разъезжаться… Этот повар, Александр, он достал какую-то штуку. Чёрную. Вроде дощечки.
— Дощечки?
— Деревянная пластина. Маленькая, в ладонь. Показал всем, повертел в руках…
  
— И что? Продал?
— В том-то и дело, что нет! — Павел всплеснул руками. — Спрятал обратно в карман. Никому не дал. Елизаров потом кричал на всю улицу: «Я хочу эту метку! Наглец!» А купец Рябов… Рябова вообще не пустили. Он деньги предлагал — развернули у дверей.