Шеф с системой. Трактир Веверин (СИ)

Угрюмый смотрел на меня. Ярость в его глазах боролась с разумом.
— Лучники на крышах, — продолжал я. — Шесть, может, больше. Мы их сомнем, но какими жертвами? А потом они нагонят сюда карателей и все.
— Но они… — голос Угрюмого сорвался. — Они отбирают наши дома, Саша. Всё, что у нас есть…
— Знаю.
— Куда люди пойдут⁈ Зима! Дети замёрзнут!
— Знаю, — повторил я. — Но если ты сейчас достанешь топор — дети умрут сегодня. На этой площади.
  
Он замер. Рука медленно разжалась, отпустила рукоять.
— Что делать? — спросил он глухо. — Что, мать твою, делать?
— Слушать. Ждать и думать.
Подьячий на помосте поднял голос — видимо, подходил к концу:
— … и посему, волею Посадника и Городского Совета, земли сии отчуждаются для нужд города!
По толпе прокатился стон.
— Слушай, — сказал я Угрюмому. — Внимательно слушай.
Подьячий откашлялся. Так откашливаются перед чтением скучного документа. Для него это и был скучный документ. Ещё один указ из сотни подобных.
— Зачитываю полностью еще раз, дабы не было кривотолков, — произнёс он, разворачивая свиток шире.
Толпа притихла. Даже плач стал тише — люди вслушивались, пытаясь понять масштаб катастрофы.
Я стоял рядом с Угрюмым, напряженно вслушиваясь.
— Указ Городского Совета и Посадника, — начал подьячий, — о благоустройстве и развитии торговых земель города…
Голос у него был высокий и скрипучий. Он стоял, кутаясь в дорогую шубу. Благоустройство и развитие. Красивые слова выбрали.
— … принимая во внимание острую необходимость строительства новых Складов для нужд возрастающей торговли Гильдии…
— Каких ещё складов? — прошептал рядом, старик с трясущейся головой. — Тут люди живут… Тут мой дед жил…
— … а также учитывая, что район, именуемый Слободкой, стал рассадником смуты, порока, болезней и преступных замыслов, угрожающих покою честных граждан…
Угрюмый скрипнул зубами так, что я услышал этот скрежет.
— Складно поют, — буркнул он, не разжимая челюстей. — Значит, теперь мы все преступники. Ткачихи, торговцы, и дети, и калеки. Всех под одну гребёнку.
— … Городской Совет постановляет: земли, ограниченные улицей Кривой с севера, рекой Серебрянкой с юга, Купеческим трактом с запада и городской стеной с востока…
— Это вся Слободка, — протянул кто-то в толпе. — Вся, до последнего переулка.
— … подлежат перестройке.
Гул прокатился по толпе. Подьячий даже не моргнул.
— Жителям означенных земель надлежит освободить свои жилища и вывезти имущество в срок две седмицы с момента оглашения сего указа.
— Две недели⁈ — вскрикнула женщина, прижимая к себе закутанного в шаль ребенка. — Куда нам идти⁈ Зима же! Снег лежит!
— Мы замерзнем!
— Убийцы!
Подьячий поднял руку в перчатке. Жест был ленивым и повелевающим.
— Тишина! — Его голос громко разнесся над площадью. — Имейте уважение к Закону! Он подождал, пока крики стихнут, и продолжил, чуть смягчив тон — теперь в нём звучала фальшивая забота:
— Совет проявляет милосердие. Дабы не оставлять переселенцев без крова в зимнюю пору, город выделяет места во временных рабочих бараках за Дальней Заставой. Каждой семье гарантируется угол и возможность работать на каменоломнях за оплату.
Толпа ахнула.
— На болота⁈ — заорал мужик в рваном тулупе, проталкиваясь вперёд. — В каторжные бараки⁈
— Каменоломни… — прошептала женщина рядом со мной. — Это же каторга. Это смерть.
Подьячий поморщился, словно от зубной боли. Ему явно хотелось оказаться сейчас в тёплой канцелярии, с чаркой вина, а не перед этой «грязной чернью». Он оторвал взгляд от свитка и посмотрел на мужика с презрением.
— Разумеется, — произнёс он ледяным тоном, — сие предложение есть акт доброй воли, а не принуждение. Мы не звери.
Он обвёл толпу взглядом, в котором читалось: «Скажите спасибо, что вообще разговариваю».
— Ежели кто не желает пользоваться щедростью города — волен искать жильё самостоятельно. Никто вас не неволит. Вы свободные люди. Можете селиться где угодно… разумеется, за пределами отчуждаемой зоны и центральных улиц, где бродяжничество запрещено.
— Где угодно? — прошипел Угрюмый. В его глазах разгорался нехороший огонь. — На какие шиши? Кто сдаст жильё слободским в городе без поручительства? Нас же никуда не пустят. Нас погонят как собак.
— Выбор за вами, — равнодушно бросил подьячий, сворачивая свиток и пряча руки в муфту. — Бараки с работой или улица.
— По истечении означенного срока, — продолжил он, перекрикивая шум, — будет произведён принудительный снос строений и конфискация оставшегося имущества в пользу городской казны.
Он спустился с помоста, окруженный кольцом стражи. Секунду стояла тишина. Люди переваривали услышанное. Им только что сказали: «Мы вас не сажаем в тюрьму. Мы просто забираем ваш дом и вашу землю, а дальше — подыхайте в сугробе или гните спину на каменоломнях за миску баланды, вы же свободные люди».
Это было убийство, завёрнутое в красивую гербовую бумагу. Лицемерие высшей пробы.
А потом толпа разразилась криками.
— Две недели⁈
— Куда нам идти⁈ Зима же!
— У меня дети! Пятеро детей!
— Убийцы! Душегубы!
Женщина рядом со мной упала на колени, завыла в голос. Старик схватился за сердце, его подхватили под руки. Где-то заплакал ребёнок.
В стражников полетел камень. Ударил в щит, отскочил. Строй даже не дрогнул.
— Спокойно! — рявкнул офицер. — Следующий, кто бросит — получит стрелу в глотку!
Лучники на крышах подняли оружие. Толпа отшатнулась.
— Сопротивление указу, — подьячий повысил голос, — будет расцениваться как бунт против городской власти и караться по всей строгости закона. Вплоть до смертной казни.
Подъячий сел в карету. Кучер держал лошадей под уздцы. Дверца захлопнулась.
— Расступись! — крикнул офицер стражи.
Толпа раздалась в стороны, образуя коридор. Люди жались к стенам.
Карета тронулась.
Я смотрел, как она проезжает мимо — в шаге от меня. Видел профиль подьячего в окне. Он смотрел прямо перед собой, на дорогу. Мы для него перестали существовать.
Карета выехала с площади. За ней ушла половина стражников, чеканя шаг. Остальные начали медленно отступать, не разрывая строй. Лучники спустились с крыш последними.
Через пять минут площадь опустела. Только мы остались. Сотни людей, которым только что объявили смертный приговор.
Угрюмый стоял неподвижно и смотрел вслед уехавшей карете.
— Гриша, — позвал Волк. — Гриша, они уехали. Можно…
— Что можно? — Угрюмый повернулся к нему. Голос его был мёртвый. — Что теперь можно, Волк? Догнать карету? Зарубить подьячего? И что дальше?
Волк промолчал.
— Две недели, — Угрюмый провёл рукой по лицу. — Две чёртовы недели. Зимой. Куда я их поведу? — Он обвёл взглядом толпу. — Куда я поведу этих людей?
Я молчал, глядя на площадь и думал.
Женщина на коленях всё ещё выла, раскачиваясь вперёд-назад. Старика усадили на ступени, он дышал тяжело, хватая ртом воздух. Дети жались к матерям. Мужчины стояли, опустив руки.
Вот так выглядит поражение, — подумал я. Не кровь и не трупы. Просто люди, у которых отняли надежду.
Варя протиснулась ко мне. Сенька по-прежнему держался за её руку. Глаза у него были огромные и испуганные.
— Саша, — прошептала она. — Что нам делать? Что нам теперь делать?
Я посмотрел на неё, на Сеньку. Угрюмого, а потом на людей вокруг и понял: если сейчас промолчу — район умрёт ещё до сноса. Эти люди просто лягут и будут ждать смерти.
— Собери наших, — сказал я Варе. — Всех. Сюда.
— Зачем?
— Делай.
Она кивнула и исчезла в толпе.
Я повернулся к Угрюмому:
— Григорий. Мне нужна бочка.
  
Он посмотрел на меня непонимающе:
— Какая бочка?
— Вон та. — Я указал на перевёрнутую бочку у стены дома. — Мне нужно, чтобы люди меня видели.
Угрюмый посмотрел на меня внимательно. Потом в его глазах разгорелась искра понимания.