Обольстить грешника
— По форме их листьев.
— Поразительно. Почти как гадание. — Он посмотрел на пионы, затем на ирисы. — Они не очень смотрятся без цветов, не правда ли?
— Ваша мать и говорила, что они не цветут.
— Верно, — согласился он и свернул на другую дорожку. — Какие еще таланты вы скрываете от меня? Уж не поете ли вы как жаворонок? Мне всегда хотелось жениться ни девушке, которая умеет петь.
— Тогда вам следовало бы поинтересоваться этим еще до свадьбы, — логично заметила она. — У меня всего лишь приличный голос.
— Какое разочарование пришлось бы мне испытать!
Она взглянула на него, старясь догадаться, что он задумал. Он выделял ее из всех, как будто ухаживал за ней. Эта мысль вызывала беспокойство. Зачем ухаживать за женой? Возможно, она принимает желаемое за действительное, и такая вероятность пугала ее. Если бы она смела, надеяться, если бы позволила себе поверить, что он действительно хочет ее, то крушение этой надежды было бы еще более ужасным.
— Может, вы умеете танцевать? — высказал он предположение. — Так вы умеете танцевать?
— Естественно.
— Меня это утешает. А как насчет фортепиано? Вы умеете играть?
— Боюсь, не очень хорошо.
— Значит, мои мечты о музыкальных вечерах у камина рухнули. Но я видел ваше вышивание, совсем не плохо. Вы рисуете?
— Немного.
— И пишете красками?
— Да.
Они подошли к скамье на повороте дорожки, и он, прежде чем предложить ей сесть, заботливо вытер сиденье платком, который достал из кармана.
Она медленно опустилась на скамью, проверяя свою готовность к обороне. Над скамьей возвышалась беседка из вьющихся роз, и Мелисанда увидела, как он отломил цветок.
— Ох! — Он уколол шипом большой палец и сунул его в рот.
Она отвернулась, чтобы не видеть столь эротической картинки — как его губы обхватили палец и посасывают его.
— Так вам и надо — за то, что ломаете розы своей матери.
— Слишком суровое наказание. — Опираясь одной рукой о скамью, он склонился к ней. Она уловила запах сандалового дерева. — Впрочем, шипы на розе делают ее еще более желанной.
Она повернулась к нему, и его лицо оказалось в нескольких дюймах от ее глаз, как и его глаза этого странного, необычного для Англии, сказочного цвета; ей показалось, что в их глубине таится печаль.
— Зачем вы это делаете?
— Что? — равнодушно спросил он. Он провел розой по ее щеке, и от нежного прикосновения лепестков холодок пробежал по ее спине.
Она взяла его руку и сжала своими теплыми пальцами.
— Вот это. Вы ведете себя так, как будто ухаживаете за мной.
— В самом деле? — Он стоял, не шевелясь, его губы были совсем близко от ее губ.
— Я уже ваша жена. И нет необходимости ухаживать за мной, — прошептала она и не могла скрыть мольбу, прозвучавшую в ее голосе.
Мелисанда держала его руку в своей, но он поднял другую руку и провел розой по ее полураскрытым губам.
— О, а я думаю, есть необходимость, и очень большая, — сказал он.
Ее губы были такого же оттенка, что и роза.
Джаспер смотрел, как лепестки касаются ее губ. Таких мягких, таких сладких. Ему хотелось ощущать эти губы своими губами. Хотелось раскрыть их, проникнуть внутрь и почувствовать, что они принадлежат ему. Надо подождать пять дней, сказала она. Придется быть терпеливым.
Ее щеки зарделись нежно-розовым цветом, а глаза широко раскрылись, но он видел: прямо на его глазах ее взгляд затуманился, а отяжелевшие веки начали опускаться. Она отличалась большой чувственностью, так быстро откликалась на малейшую ласку. Интересно, можно ли довести ее до экстаза, просто целуя ее? От этой мысли кровь в его жилах побежала быстрее. Прошлая ночь была для него открытием. Это очаровательное создание, ворвавшееся в его комнату и завладевшее им, было эротической мечтой любого мужчины. Где она научилась таким сладострастным ласкам? Она напоминала ртуть — таинственная, экзотическая, ускользающая от него, когда он пытается схватить ее.
А он никогда раньше, до встречи в ризнице, не замечал ее. Каким же тупым, слепым дураком он был! Ну и слава Богу! Да, слава Богу! Ибо если он был дураком, то такими же были и все остальные мужчины, которые проходили мимо нее на бесчисленных балах и вечерах, не взглянув на нее. И теперь она принадлежит ему.
Только ему, в постели.
А пока он должен бороться с собой, не допускать, чтобы его улыбка превратилась в злобный оскал. Кто бы мог подумать, что ухаживание за собственной женой может быть таким возбуждающим.
— Я имею полное право ухаживать за вами, добиваясь вашего расположения. Ведь у нас не было для этого времени до нашей свадьбы. Почему бы, не заняться этим сейчас?
— Зачем вообще это надо? — с изумлением спросила Мелисанда.
— А почему бы и нет? — Поддразнивая, он снова провел розой по ее губам, глядя, как цветок оттягивает ее нижнюю губу, открывая влажную поверхность, при виде которой он ощутил напряженную тяжесть в паху. — Разве муж не должен знать свою жену, лелеять ее и обладать ею?
При слове «обладать» ее глаза блеснули.
— А вы обладаете мною?
— Обладаю, по закону, — тихо сказал он. — Но я не знаю, что у вас в душе. А может, знаю? Как вы думаете?
— Думаю, что нет. — Он отвел цветок от ее губ, чтобы он не мешал ей говорить, и она кончиком языка дотронулась до нижней губы. — И не думаю, что когда-нибудь узнаете.
Она смотрела на него, и этот ее взгляд был открытым вызовом.
Он кивнул:
— Возможно, но это не остановит моих попыток. Она задумалась.
— Впрочем, я не знаю…
Он провел пальцем по ее губам.
— О каких еще талантах вы не рассказали мне, моя прелестная жена? Какие тайны вы скрываете от меня?
— У меня нет никаких тайн. — Когда она заговорила, ее губы, словно в поцелуе, касались его пальца. — Вы их не найдете, даже если будете искать.
— Вы лжете, — тихо сказал он. — И хотел бы я знать почему.
Она опустила глаза. Он чувствовал влажное прикосновение ее языка к его пальцу и от этого у него перехватило дыхание.
— Неужели вас нашли, уже вполне сложившейся, на каком-то необитаемом острове? Вы кажетесь мне прекрасной, волшебной, неземной и шаловливой нимфой, очаровывающей мужчину.
— Мой отец был простым англичанином. Ему бы не понравились эти мысли о волшебстве.
— А ваша мать?
— Она была родом из Пруссии и даже более здравомыслящая, чем отец. — Мелисанда тихо вздохнула, ее дыхание касалось его кожи. — Я не романтическая дева. Я обыкновенная англичанка.
В чем он весьма сомневался.
Погладив ее по щеке, Джаспер убрал руку.
— Вы выросли в Лондоне или в деревне?
— Большей частью в деревне, хотя мы каждый год наезжали в Лондон.
— И у вас были подруги? Милые девочки, с которыми можно пошептаться и посмеяться?
— Эмелин. — Их взгляды встретились, и в ее глазах он увидел боль.
Эмелин жила теперь в Северной Америке.
— Вы скучаете по ней?
— Да.
Пытаясь вспомнить подробности детства Эмелин, он рассеянно провел розой по ее обнаженной шее.
— Но вы почти не знали ее до школы, не правда ли? Наше фамильное поместье граничит с поместьем ее семьи, и я с пеленок знал и ее и ее брата Рено. Я бы запомнил вас, если бы вы тогда дружили с Эмелин.
— Неужели? — иронически спросила Мелисанда. Ее глаза вспыхнули гневом, но она не позволила ему начать оправдательную речь. — Я познакомилась с Эмелин, когда приезжала в гости к подруге, жившей неподалеку. Мне было тогда четырнадцать или пятнадцать.
— А до того? С кем вы играли? Со своими братьями? — Он следил за движением розы, которая, коснувшись ее ключицы, стала спускаться ниже.
Она пожала плечами:
— Мои братья старше меня. И они оба уже учились, пока я играла в детской.
— Значит, вы были одиноки. — Он не сводил глаз с розы, скользящей по ее груди.
Она прикусила губу.
— У меня была няня.
— Это совсем не то, что подружка, — заметил он.
— Вероятно, — согласилась она.