Коллекция Энни Мэддокс
– А мне, мисс Данбар, вот что в голову-то пришло, – произнесла кухарка тихо и вкрадчиво. Она опустила глаза и принялась тереть краешком полотенца, заткнутого за пояс фартука, несуществующее пятнышко на крышке сахарницы. – Подвиг-то, про который вам мадам Жозеф сказала. А что, если вы подвиг этот уже совершили, а? Ну, в прошлом, – кухарка продолжала вертеть в натруженных руках крышку от сахарницы, не поднимая взгляда на подругу, иначе бы увидела, как та распахнула глаза, точно ей в лицо неожиданно плеснули холодной водой.
– Не понимаю, о чём вы, миссис Мейси, – чашка, встретившись с блюдцем, жалобно звякнула. – Нет, в самом деле, не понимаю…Чего тебе, Энни?
В кухню вошла невысокая худенькая девушка в жемчужно-сером шелковом платье с пышными оборками и кружевными вставками на груди. Нарядное одеяние совсем не шло к её блёклому цвету лица и невыразительным чертам, хотя держалась она с подчёркнутым достоинством. В руках девушка небрежно вертела синюю фарфоровую чашку, делая вид, что не замечает неодобрительных взглядов, устремлённых на неё.
– Мистер Бодкин искал вас, мисс Данбар, – сообщила она негромко. – Где-то с час тому назад. Я уж не стала ему говорить, что вы по делам убегали. Вдруг это секрет. – Последнее слово девушка произнесла с лёгкой радостной улыбкой, как другие произносят «праздник» или «поездка к морю». – Секреты на то и секреты, чтобы о них никто не знал, верно?
***Сорок пятая весна Хильдегарды Данбар не походила ни на одну из тех, что были плотно нанизаны на нить её жизни, полной самоотречения и заботы о других. Впервые мысли старшей гувернантки Сент-Леонардса были обращены к той стороне жизни, которую столь трепетно воспевают поэты и авторы сентиментальных новелл, и к которой она привыкла относиться с опаской, примерно как к ставкам на ипподроме: сплошное жульничество, и надо быть безумцем, чтобы всерьёз надеяться на выигрыш.
И всё-таки смутная надежда исподволь, незаметно, но уже довольно глубоко укоренилась в её сердце. Неясное томление, вспышки беспричинной радости и приступы ранее несвойственного ей смущения – со всем пылом неофита мисс Данбар отдалась на милость старого, как мир, трюка. Сейчас, когда она шла по пустому коридору, ей даже пришлось остановиться и зажмуриться, настолько закружил её водоворот туманных и сладостных видений. Гладкий деревянный пол, выкрашенный в цвет тёмной охры и залитый послеполуденным светом, грезился ей солнечной дорогой к счастью, а слова мадам Жозеф, от которых так сладко ныло в груди, обрели новый смысл. О, визит к ясновидящей стоил двух фунтов, несомненно. Стоил каждого пенни, ведь теперь мисс Данбар была как никогда уверена в том, что жизнь ещё способна преподнести ей весьма приятный сюрприз.
«Миссис Бодкин. Миссис Арчибальд Бодкин. Знакомьтесь, мистер Бодкин с супругой. Не угодно ли фунт ветчины, миссис Бодкин? Вы, должно быть, слышали о беспорядках в Кэмден-парке, миссис Бодкин?» – повторяла она про себя, и мурашки бежали, бежали по коже, совсем как от вечерних ванночек для ног с эпсомской солью, которые ей порекомендовал доктор для улучшения сна. И ещё почему-то перед внутренним взором мисс Данбар возник и никак не хотел исчезать роскошный чайный сервиз на дюжину персон. Он привиделся ей настолько чётко, что она могла бы пересчитать каждую незабудку на хрупком костяном фарфоре, каждый акварельный лепесток.
Объект этих, без преувеличения сказать, романтических грёз тем временем даже не подозревал, какой ураган чувств разбудили в душе всегда такой сдержанной и хладнокровной мисс Данбар его робкие знаки внимания.
Несколько полуувядших букетиков, которые в конце дня отдают по полпенни, коробочка леденцов на Валентинов день, парочка глянцевых открыток к Рождеству. Ах да, ещё мягкие подпяточники на прочной основе из гофрированного картона. (Утончённую леди или даму поэтического склада такое подношение от поклонника могло бы обескуражить, но старшая гувернантка приюта Святого Леонарда была практичной особой. Её натруженные ступни, носящие вес более тринадцати стоунов, нуждались в заботе не менее, чем пылающее запоздалой страстью сердце, а потому подпяточники были приняты весьма благосклонно.)
И тем не менее все эти скромные дары имели своей целью лишь заинтересовать и задобрить, а никак не распалить и внушить напрасные надежды. Поэтому для мистера Бодкина стало бы большой неожиданностью узнать о том, какое место он занимает в мечтах и фантазиях мисс Данбар, впервые откликнувшейся на зов весны.
А вот его воспитанники отличались куда большей прозорливостью.
Как только старшая гувернантка вошла в столярную мастерскую, в просторном помещении с высоким сводчатым потолком сразу же установилась напряжённая тишина. Ещё минуту назад работа кипела – старшие мальчишки, ловко управляясь с механическим резаком, выкраивали из фанеры детали будущих конструкций, ученики помладше кисточками наносили по линиям разметки вассергласс и вбивали миниатюрными молоточками тонкие гвозди – но сейчас все замерли и уставились на гувернантку с непроницаемыми выражениями лиц. В потоках света, льющегося сквозь высокие окна, плясали сияющие пылинки, и к терпким нотам стружки и клея примешивался резкий запах краски. Мисс Данбар вдруг ощутила себя статуей на постаменте, и ей показалось, что все могут догадаться о её недавних мыслях и осмеять их.
Привлечённый редкой в этих стенах тишиной, из-за верстака вынырнул старший гувернёр приюта «Сент-Леонардс» с коробкой латунных крючков в руках.
– Энни… Энни, мистер Бодкин, сказала, что вы искали меня, – смущение вновь настигло мисс Данбар в самый неподходящий момент, и от неё не укрылось, каким неуёмным любопытством разгорелись глаза воспитанников из числа тех, кто был постарше. Никто не спешил вернуться к работе, все так и продолжали молча наблюдать за происходящим.
– Да, да, искал, – подтвердил мистер Бодкин, с трудом находя коробке место на столе с фанерными обрезками и всякой всячиной, остающейся после раскроя материала. – Как любезно, что вы зашли, мисс Данбар. Прошу сюда, – и он толкнул неприметную дверцу за верстаком, ведущую в маленький кабинет. – Меня не будет ровно четверть часа, – сухо сообщил мистер Бодкин остальным, вешая молескиновый фартук на спинку стула и снимая нарукавники. – Я надеюсь, джентльмены, что, невзирая на моё кратковременное отсутствие, вы продолжите наши занятия с прежним тщанием. И попрошу тишины! – для большего внушения он постучал рукояткой стамески по крышке ближайшей парты.
– Так точно, сэр! Как у вас на «Чичестере», сэр? – звонким от сдерживаемого веселья голосом выкрикнул кто-то с места.
Раздались сдержанные смешки. Мистер Бодкин без улыбки осмотрел вверенную его заботам паству, взглядом нашёл зачинщика и сдержанно кивнул:
– Именно так, номер двенадцатый, именно так. Как на «Чичестере». А если я услышу даже один-единственный звук…
– То все отправятся в корабельный карцер! – грянули мальчишки восторженным хором.
Мисс Данбар, стоявшая за тонкой перегородкой, вздрогнула. Она так и не решилась присесть, хотя ноги её в модных и до умопомрачения узких туфлях к середине дня уже молили об отдыхе. Сердце её билось быстрыми, сильными толчками, в ушах шумело. Когда мистер Бодкин вошёл в кабинет, из соображений приличия оставив дверь полуоткрытой, только многолетняя самодисциплина позволила ей принять вид сдержанный и невозмутимый, какой и подобает старшей гувернантке.
Мистер Бодкин же, напротив, заметно волновался. Это было видно по тому, как воинственно он задирает предмет тайных, но неустанных забот – пшеничную шкиперскую бородку, – и поправляет фуражку, без которой его можно было увидеть лишь в столовой и, пожалуй, в часовне. Безупречная выправка, приобретённая на службе торгового флота, стала ещё заметнее, он широко раздувал грудь в вельветовом жилете, отчего казался выше ростом, и весь его бравый вид внушал мисс Данбар такой отчаянный внутренний трепет, что она непременно сочла бы это непристойным, доведись ей отвлечься от собственных чувств и оценить ситуацию со стороны.