Цикл романов "Анжелика" Компиляция. Книги 1-13" (СИ)

Увлекаемая этой стремниной, тем более мощной, что пережитые ими испытания оказались столь суровыми и пришлось, плечом к плечу, преодолевая себя, усмирять ум свой и душу, чтобы выплыть, Анжелика откладывала на потом… она сама не знала – что? Раздумья наедине с собой о своей тревоге? У нее уже не было времени «мудрить».
Да, какой-то голос подсказывал ей, что нужно жить «не мудрствуя лукаво». И хотя они с Пейраком не делились друг с другом своими мыслями, она знала, что и он следует тому же правилу.
Казалось, он был всецело поглощен подготовкой к экспедиции, обратив все свое внимание на ремонт кораблей, их вооружение, на защиту форта, на строительство, собираясь на частые советы с Коленом, д'Урвиллем и важными лицами Голдсборо; не забыл ли он при этом о тех, кого поклялся найти и разоблачить, думал ли он втайне о тех загадочных незнакомцах, что рыскают по заливу?
Вынашивал ли он свои планы против них? Он хранил молчание; Анжелика, следуя его примеру, тоже молчала, запрещая себе даже думать об этом.
Удалось ли одурачить этих дьяволов? По вечерам люди собирались в трактире у порта с заезжими гостями.
Надо было чествовать губернатора и его сульпицианца, герцогиню и ее секретаря, господина де Рандона и его кровного брата, великого вождя мик-маков, барона де Сен-Кастина и его будущего тестя, вождя Матеконандо, пастора Томаса Пэтриджа и разных капелланов.
Во время этих приемов герцогиня де Модрибур, к великому облегчению Анжелики, не пыталась перевести общий разговор на научные темы. Виль д'Авре, донельзя говорливый, занимал присутствующих беседой, а Пейрак, который вдруг стал выглядеть умиротворенным и веселым, но, как в былые времена, чуть язвительным, сыпал остроумными шутками, подавал губернатору реплики, исполненные юмора. Речи велись о древних философах – это была нейтральная территория, относительно безопасная для гостей столь различных умонастроений.
Даже преподобный Пэтридх, человек весьма образованный, время от времени соблаговолял улыбаться. Эти паписты заслужили место в аду, но они были забавны. И точно так же оставалось только удивляться, видя, с какой тонкостью участвовали в подобных спорах индейские вожди. Они ели руками, срыгивали, вытирали пальцы о свои волосы или мокасины, но их философия стоила сократовской или эпикуровской. Александр де Рони и его необъяснимая вечно кислая мина также служили мишенью для стрел Виль Д'Авре и Пейрака. Они пытались объяснить это чудо природы: столь миловидный юноша и столь унылого вида! – переселением душ, перевоплощением, дьявольским наваждением, наследственностью, влиянием светил и тому подобным. Все это говорилось незлобиво, но весьма остро; молодой человек выслушивал вышеуказанные соображения, но выражение его лица по-прежнему оставалось сумрачным.
Такая бесстрастность вызывала в конце концов всеобщее веселье. Анжелика заметила, однако же, что герцогиня сторонится развлечений. Она улыбалась уголками губ, а в ее глазах мелькало временами трагическое выражение. Впрочем, причина ее озабоченности была известна. Необходимость выбора обрушилась на нее назавтра же после того, как она столь блистательно изложила теорию Галилея и Ньютона касательно приливов.
Поутру госпожа Каррер принесла Анжелике починенную одежду герцогини, кроме верхнего платья, которое, по-видимому, требовало более длительных хлопот.
– Я сделала, что могла, – сказала госпожа Каррер с той сдержанностью, что была ей присуща, когда шла речь о нарядах герцогини, – что вы хотите, лохмотья, разодранные в клочья, я такого еще никогда не видела.
Перекинув через руку юбку бледно-желтого атласа, голубой лиф, красный пластрон, Анжелика направилась к жилищу герцогини, когда ее остановил Аристид Бомаршан, по-видимому, дожидавшийся ее за поворотом тропинки.
Было бы преувеличением сказать, что он опять смотрелся здоровяком, и ничего в нем не напоминало того ужасного пирата, которому она когда-то раскроила, а потом заштопала брюхо. Но теперь, когда он был чисто выбрит, когда его сальные волосы были завязаны сзади каким-то подобием кожаного ремешка, облаченный в чистую одежду, правда, свободно болтающуюся на его исхудалом теле, он приобрел почти благопристойный вид; у него даже имелась шляпа – обеими руками он прижимал ее к солнечному сплетению. Вспомнив о физических страданиях, совсем недавно выпавших на его долю, графиня невольно подумала о невероятной живучести кошек, об их способности выжить, невзирая на голод и болезни, обо всем том, что вызывает подчас восхищение людей. Он, пожалуй, действительно походил на старого кота, битого-перебитого, но не сдающегося, и его жажда жить, хотя и был он мертвенно-бледен, держаться крепко на своих ногах, хотя и дрожащих от слабости, жить, продолжая, как ни в чем не бывало, ворчать и чертыхаться, грозя «все взорвать к чертям», вызывала уважение.
 
– Я вас ждал, сударыня, – сказал он, обнажая в улыбке свои немногочисленные зубы.
– Вот как? – ответила Анжелика настороженно. – Надеюсь, с добрыми намерениями.
Аристид изобразил оскорбленную невинность.
– Само собой! Чего это вы еще придумываете? Вы и меня небось знаете?
– Вот именно!
– Вам ведь известно, что я все-таки парень неплохой по-своему…
– Очень по-своему.
Аристид в замешательстве мял в руках свою шляпу.
– Вот! – решился он наконец. – Госпожа графиня, я бы хотел жениться.
– Ты – жениться! – вырвалось у нее.
– А почему бы мне и не жениться, как всем, – возразил он, расправляя плечи с достоинством, какое подобает раскаявшемуся пирату.
– Ты любишь Жюльену? – спросила она. Слово «любить» звучало несколько странно применительно к этим двум персонажам, но, в конце концов, почему бы и нет, как говорил сам пират? Ведь речь и впрямь шла о любви. Надо было видеть, как землистый цвет его лица преобразился почти в розовый, как целомудренно отводил он свои гноящиеся глаза.
– Да, вы сразу догадались. А кто же еще – она самая замечательная из всех. Я ведь на кого попало не бросаюсь, особенно когда речь идет о бабах. Но Жюльена – это да.
– Ты прав. Жюльена славная девушка. Я вначале немножечко ее пробрала, чтобы заставить ее следить за собой. Надеюсь, она на меня не сердится.
– Еще бы! Вы ее правильно проучили. Она ж упрямая, как ослица, – восхищенно поделился он. – Она и сама говорит: «Правильно меня госпожа графиня поколотила. Ох, я и стерва!» Она вас обожает почище, чем деву Марию.
– Ну что ж, женись. Может, так и лучше. А ты говорил с твоим капитаном, господином Патюрелем?
– А как же! Разве я себе позволю с такой просьбой обратиться, ежели не смогу обеспечить Жюльене надежное будущее. Я Золотой Бороде объяснил, как я все задумал. С моей долей добычи – я ее кое-где зарыл – и с приданым, какое тут выдают, я смогу купить шлюпку, займусь каботажем, буду на ней ходить от селения к селению и продавать мою водяру.
– Твою, что?
– Ну, идея у меня такая есть. Я ведь в роме толк понимаю, вы же знаете! Конечно, когда я говорю водяра, то не про настоящую, не про ром с винокуренного завода, да и сахарного тростника здесь нет. Я хочу сказать – хороший «кокомарло», я его сам буду делать из остатков мелассы, какие при изготовлении сахара получаются. Они же совсем задаром. Наоборот, на островах еще приплачивать готовы, чтобы от них избавиться! Всего-то и делов – нагрузить ее в корзины – ив шлюпку. Гиацинт этим займется, я с ним договорился. Значит, я туда добавляю воды, чтобы она забродила, даю хорошую «подливку» для цвета и вкуса, на это разные рецепты есть – немножко тертой кожи или жженого дуба, смолы, дегтя, потом наливаю все в бочку, кладу туда хороший кус мяса, оно там доходит, а потом я торгую направо-налево пинтами! Хороший ром, и недорогой! Люди из здешних колоний, англичане особенно, очень это оценят, и с индейцами я смогу обмен вести. Они на качество-то не очень смотрят, лишь бы крепкое было.
Я и с господином графом об этом говорил. Он-то меня может понять, я же вижу, он ровно по такому же плану действует: привезти сюда недорогой товар, а потом наделать из Него чего подороже, чтобы запросить побольше. Это называется предприимчивость, только надо во всем толк знать и мыслишки в голове иметь…