Цикл романов "Анжелика" Компиляция. Книги 1-13" (СИ)

– А что это значит – притяжение? – заинтересовался квартирмейстер Ванно.
– Видели ли вы когда-нибудь, как магнит притягивает иголки? – пояснила госпожа де Модрибур. – В определенные часы Луна производит то же самое с нами.
Каждый понял этот простой образ, и вновь наступило удивленное молчание, на сей раз менее недоверчивое.
Многие смотрели вверх. Виль д'Авре как раз увидел в наступающих сумерках бледный полумесяц на перламутровом, уже слегка окрашенном золотом небе.
– А, так вот что ты с нами делаешь, плутовка, – обратился он к Луне.
– И ведь правда, Бержерак, тот ученый, что сочинял стихи и протыкал шпагой всякого, кто смеялся над его слишком длинным носом, действительно говорил нечто подобное в прошлом веке, но я считал, что этот гасконец – сумасшедший, как и все гасконцы, – продолжал он жизнерадостно, подхватывая под руки де Пейрака и Сен-Кастина. – А теперь мне хотелось бы знать, почему в некоторые часы, к тому же в разные, эта кокетка нас притягивает, а в другие – оставляет нас в покое.
Жоффрей де Пейрак поклонился Амбруазине де Модрибур.
– Предоставляю честь ответа вам, сударыня.
– Вы могли бы объяснить это не хуже меня, граф, – улыбнулась она чуть кокетливо, – или это экзамен?
Он отрицательно качнул головой. Его темный, внимательный взгляд впился в лицо Амбруазины де Модрибур.
И тут Анжелика ощутила неизъяснимую муку, показавшуюся ей почти физической, словно сердце ее внезапно сжалось, сдавленное чьим-то мощным кулаком.
Это была глубокая, скрытая, пугающая боль, и исток ее был ей неведом; Анжелика на миг словно окаменела, прежде чем смогла осмыслить, откуда исходит удар. То был взгляд Пейрака. Тогда она поняла: его взгляд, который она видела сейчас, принадлежал лишь ей, ей, Анжелике, его любимой, его супруге.
И вот он устремил его на это лицо, обретшее в перламутровом свете угасающего дня прозрачность алебастра, на лицо, где блестел в огромных темных глазах яркий пламень ума. Жоффрей по-прежнему слегка улыбался, но никто бы не смог прочесть в этой полуулыбке его настоящих мыслей.
– Экзамен? О нет, сударыня, – заверил он. – Но мне слишком часто доводится читать проповеди. Я бы с удовольствием побыл несколько мгновений вашим учеником.
Герцогиня расхохоталась почти по-детски, и в знак несогласия тряхнула головой, отчего всколыхнулись ее пышные, лежащие по плечам черные волосы.
– Глупости! Я уверена, что ВАС мне учить нечему.
«Но… они же кокетничают друг с другом!» – подумала Анжелика в ужасе. И действительно, какой-то панический страх пригвоздил ее к месту – а они продолжали обмениваться репликами, и она различала, словно издали, как в каком-то кошмаре, глухой голос мужа и колдовской голос Амбруазины, ее грудной смех. – Граф, вы расставляете мне ловушки!.. Не станете же вы меня уверять, что такой прославленный ученый, как вы, не знает причину, по которой прилив происходит не совсем в тот час, когда луна находится в зените, но с некоторым сдвигом во времени…
– Это, к несчастью, правда. Я еще не мог исчислить математическую причину этого явления.
– Вы смеетесь надо мной…
– Да нет же! Скорее уж вы будете вправе смеяться… Но это пустяковое унижение… Легко простить себе незнание, когда обладаешь привилегией быть учеником столь красивой женщины… Итак, мы слушаем магистра наук…
– Постойте!
Постойте! – закричал Виль д'Авре. – Я тоже хочу понять! Начнем с самого начала. Каким образом лунное притяжение, если допустить, что таковое имеется, вызывает приливы?.. Слушай хорошенько, Александр!
– Да я знаю все это, – проворчал юноша. Амбруазина живо повернулась к подростку с выражением лица одновременно вопрошающим и повелительным. У того хватило ума пойти на попятную.
– Я хочу сказать, что отец де Мобеж, в Квебеке, мне об этом уже говорил, но я не обратил внимания.
– Отец де Мобеж?
Амбруазину, по-видимому, это сильно заинтересовало.
– Он ведь бывал в Китае, не правда ли? И содействовал созданию Обсерватории в Пекине? Как мне не терпится побеседовать с ним!
– Так что же там происходит с Луной? – потерял терпение Виль д'Авре.
 
– Так вот, маркиз. Если желаете, задавайте мне вопросы, – обратилась она на сей раз к губернатору Акадии.
– Итак, – начал он с ученым видом, – гм! если Луна, как вы говорите, оказывает свое влияние на весь земной шар в почти равной пропорции, как же получается, что в одних местах приливы крайне незначительны, а в других огромны?
– Справедливое наблюдение. О нем долгое время, действительно, велись споры. В наши дни установлено, что подобная разница в масштабах этого феномена объясняется вязкостью воды, неодинаковой в разных морях. Так, Средиземное море – море замкнутое и потому очень соленое, вследствие чего лунное притяжение не может создать кривизны, достаточной, чтобы выровнять вязкость поверхности, напротив…
– Что вы называете «вязкостью поверхности»? – спросил кто-то.
– Толщину того слоя, что составляет морскую «шкуру».
– Морская «шкура», – прыснул Виль д'Авре.
– Да, мой друг.
Анжелика приходила в себя. С тех пор, как в эту сцену вмешался маркиз и диалог уже шел не только между де Пейраком и герцогиней, ей стало лучше, прошло и головокружение, вдруг налетевшее на нее. По тому теплу, которое графиня внезапно ощутила у висков, она поняла, что мгновение назад была смертельно бледна. Слова по-прежнему гудели в ее ушах, она принуждала себя их слушать, стараясь понять их смысл, пытаясь осознать:
«Что же произошло? Что же стряслось? Да ничего! Что со мной вдруг приключилось?.. Ничего не случилось… Все в порядке вещей, все вполне естественно…» Она слышала, как голос Амбруазины де Модрибур очень ясно объясняет: пуля, выпущенная из ружья, от поверхности моря отскакивает рикошетом. Что доказывает: море сопротивляется проникновению в него, и сопротивление это оказывает «шкура». В замкнутом море, вроде Средиземного, эта «шкура» неизбежно сжимается и, следовательно, становится толще, что препятствует притяжению ночного светила. И наоборот, чем больше поверхность, чем более она вытянута, как здесь, во Французском заливе или в бретонском «мешке» Мон Сен-Мишель, куда упираются два щупальца безбрежного океана, тем легче море повинуется притягательной силе Луны. Кроме того, в этих двух местах географы выявили присутствие ледниковой платформы, а это дополнительная причина, ввиду малой глубины моря, для чрезвычайного утончения сопротивляющейся поверхности воды. Потому-то в наших краях Луна может играть ею, словно легкой вуалью, подвластной всем ее капризам. Как вам кажется, граф, не слишком ли далеко отстоит мое объяснение от ученой точности?
– Оно верно и доступно всем, – признал граф.
И он одобрительно кивнул головой.
Амбруазина посмотрела на него пылко и словно восторженно. Губы ее были приоткрыты, обнажая край ровных, блестящих зубов.
– Все это кажется логичным, – подтвердил губернатор, – но возможно ли установить, в какой момент нежная Фебея [99] оказывает на нас влияние, помимо наших снов?
– Сильнее всего она влияет, когда находится между Землей и Солнцем…
– А два прилива? – вмешался квартирмейстер. Герцогиня объяснила тем звучным, сильным голосом, какой у нее появлялся, когда она говорила о науках, что во время первого и второго приливов Луна пребывает в разном положении по отношению к Солнцу. Когда разность фаз составляет 90ё, то есть Луна образует прямой угол с Солнцем, два влияния противодействуют друг другу, и притяжение бывает более слабым, а вода поднимается невысоко. Это так называемый квадратурный, или малый прилив половинной амплитуды – его не следует путать, как то часто случается с людьми, мало сведущими в морских терминах, с отливом.
– А что происходит во время отлива?
– Луна удаляется, притяжение прекращается, поднявшаяся вода попросту возвращается обратно.
– У меня от всего этого голова кружится, – заметил Виль д'Авре скептически. – Получается как на качелях, да?