Цикл романов "Анжелика" Компиляция. Книги 1-13" (СИ)

В состоянии полной подавленности она подумала: вот случай вернул ей из прошлого любовника, и сразу же память ее с необычайной живостью воспроизвела это прошлое… Она и не подозревала, что в ее сердце остался такой глубокий след, и что на нее вновь нахлынет та сладостная волна, во власти которой она оказалась, когда он произнес своим мягким басом: «Что с тобой, мой ягненочек? Ты заболела?»
Простые слова, но они всегда проникали в самую глубину ее существа. Таким же глубоким, полным и мощным было то чувство, которое она испытывала, когда этот же человек так примитивно овладел ею много лет тому назад, а она и не отвергла, и не приняла его.
Теряя дыхание, она погрузилась в поток воспоминаний. Каким неукротимым было вожделение гигантанормандца! Но разве его влечение не было ответом на зов ее взгляда, сказавшего: «Да!» Тело ее вновь трепетало от возвращенных памятью забытых было восторгов любви в пустыне.
Он всегда был потрясающе нетерпелив в своем стремлении обладать ею. Он хотел ее немедленно. Он опускал ее на песок и тут же овладевал ею без единого слова любви, без единой ласки. Однако она ни разу не обиделась на него. В мощном давлении его тела, в неотвратимости его проникновения она всегда ощущала чистоту и щедрость великого, почти мистического дара всего его существа.
В чудесной силе его порывов не было, быть может, заботы о ней, но было чествование действа любви.
И был жрец любви, приносящий себя в жертву во имя союза и счастья людей на земле.
Не было никакого кощунства в мысли о том, что Колен Патюрель совершал действо любви столь же благоговейно и столь же неистово, как все то, чему он себя посвящал…
Да, были объятия, которые, казалось, несли ей смерть, ибо тело ее было истощено испытаниями и не было в нем силы отдаваться порывам и отвечать на них. Но в этих же объятиях она познавала всю прелесть покорности, всю сладость наслаждения быть всего лишь чашей для утоления жажды любимого, орудием радости его плоти, когда женская плоть кажется покинутой и забытой, но остается щедрым источником сладчайшего экстаза.
Да, были самозабвение и самоотречение, из которых внезапно, как вспышка молнии, возникала награда, возникала в то самое мгновение, когда она начинала терять сознание, когда мужской натиск достигал своей цели, вырывая ее из небытия и возвращая к жизни криком пробуждения, криком возрождения и обновления, первозданным криком мужчины в последней судороге действа любви.
Эта неодолимая судорога вспоминалась ею, как сверкающая волна, захлестывающая всю ее плоть, — уже полумертвую, но еще открытую наслаждению, в котором зарождается жизнь.
Как почка, которая внезапно распускается от весеннего света.
И когда ее чрево всепоглощающе откликалось на зов любви, к ней возвращалась сила жизни.
— Я жива, я жива, — повторяла тогда она.
Его слепое вожделение как бы вырывало ее из сна смерти, и кровь ее начинала бежать быстрее, и к ней нисходило несказанное чудо: голубые, прозрачные, как родниковая вода, широко открытые глаз Колена, его губы в золотистом окаймлении бороды, легкое дуновение его дыхания.
Да, Колен не просто спас ей жизнь, он вернул ей и жизнь, и радость жить, а не одно желание просто выжить. Если бы не он, вряд ли хватило бы у нее сил отыскать и вновь обрести мужа и детей.
Ах, море, море, что же ты наделало, что наделали твоя зыбь, твои волны, твой прилив, который уже начинает накатываться на берег, как остро вы пробудили видения прежних лет! Останься она в лесах Вапассу, забыла бы Колена навсегда…
«Мне надо выбраться отсюда», — сказала она себе, охваченная паникой.
Подбежав к дверям, она попыталась их открыть, но двери оказались на засове. Оглядевшись, она увидела на полу свою дорожную сумку, а на столе обнаружила еду: кусок жареного лосося с гарниром из отваренных зерен кукурузы, салат и розетку с ломтиками засахаренного лимона и ананаса. Стоял графин с неплохим, видимо, вином и кувшин со свежей водой.
Все это принесли, пока она лежала, погруженная в свои раздумья так глубоко, что даже не заметила, когда кто-то вошел в каюту.
 
К блюдам она не притронулась, выпила только немного воды.
Раскрыв сумку, она увидела, что там нет ее вещей. Надо попросить Колена послать за ними на берег одного из своих бездельников-матросов.
Он должен подчиниться ей. Он был ее рабом. Она была единственным человеком, с которым он считался. Она поняла это, как только они встретились и узнали Друг друга.
Все, чего он хотел на этой земле, это была ОНА.., еще и всегда ОНА. И вот теперь она в его власти…
Как же убежать от него? Как убежать от самой себя?
Совсем было собравшись постучать в дверь и громко позвать кого-нибудь, она все же образумилась. Нет, Колена ей видеть опасно. При одной мысли о том, каким взглядом он смотрит на нее, ее охватывало крайнее волнение и чувство беспомощности.
Когда же появится Жоффрей и поспеет ли вовремя Жан?
Она выглянула наружу. День уходил, солнце исчезало за серой грядой облаков, которые временами как бы вздрагивали от зноя, усиливалось качание стоявшего на якоре корабля.
Анжелика сняла с себя одежду. Взяв кувшин, она стала лить на себя холодную воду — сначала на затылок, потом на все тело, и сразу почувствовала себя лучше. Надев сорочку из тонкого полотна, она снова принялась ходить по сумеречной каюте, подобно бледной мечущейся тени. Ее перегретому телу было приятно в короткой легкой рубашке, голые ноги ощущали ласку задувшего наконец ветерка, под которым уже запенились первые волны.
«Возможно, будет буря… Вот почему корабль стоит на якоре, а не под парусами, — подумала она. — Колен предчувствовал это».
Натянув на себя покрывало, которым была накрыта койка, она растянулась на постели.
Ее одолевал сон.
Разные мысли теснились у ней в голове. Почему Золотой Бороде понадобилось захватить ее? Какие права собственности были у него на Голдсборо? Почему Жоффрей послал именно ее, Анжелику, в английскую деревню?.. Ну, да ладно, обо всем этом можно подумать позднее.
Раздался глухой удар грома, на который сразу откликнулось ближнее эхо, но следующий раскат прозвучал уже в отдалении.
— Буря уходит в сторону моря…
Покачивание корабля погружало ее в сладкое оцепенение. Колен… Как давно это было…
Тогда в пустыне он целовал ее только после того, как удовлетворял свою нетерпеливую жажду любовной близости. Только тогда он начинал ее ласкать… Их поцелуи были нежными, но осторожными — ведь они оба знали, что на потрескавшихся от сухости и солнечных ожогов губах часто проступала кровь… Она вся вздрогнула и напряглась, вспомнив о сухих израненных губах Колена на своих губах, на всех местах ее тела… Резко повернувшись на другой бок, на пределе усталости и нервного напряжения, она мгновенно провалилась в глубокий сон.
  
Глава 13
 
— Нет, Колен, не это, умоляю тебя.., только не это. Стальные руки Золотой Бороды неумолимо приподняли и прижали Анжелику к его жесткой обнаженной груди, а пальцы его, которые она ощущала всей своей кожей, ухватили между грудьми и потянули тонкое льняное полотно рубашки, которое разорвалось легко и бесшумно, как пелена тумана. Рука Колена — на пояснице, на бедрах — овладевала ею, вела разведку, протискивалась меж ее ног туда, в то заветное место, где кожа нежна, как шелк, а ласка беспредельна.
— Нет, Колен, только не это, умоляю тебя… Я умоляю тебя!
Отдаленная гроза озаряла темно-красными сполохами беспредельную черноту ночи.
На столе за спиной Колена горела свеча, которую он принес с собой. Но для обнаженной, почти потерявшей сознание в его руках Анжелики не было ничего, кроме ночи, и огромного, как ночная бездна, Колена, прильнувшего к ней, обволакивающего ее своей темной необузданной страстью. Крепко держа и неослабно лаская ее тело, он искал губами ее уста, но она упрямо отводила лицо то вправо, то влево, как на последнем рубеже обороны.
— Ласкунья ты моя! — нежно шептал он, как когда-то прежде.