Цикл романов "Анжелика" Компиляция. Книги 1-13" (СИ)
Анжелика чувствовала, что ее спутницы так же неприятно поражены видом экипажа, как и она сама. Одно дело видеть весельчаков-матросов, прогуливающихся по пристаням Ла-Рошели, и совсем другое — увидать их посреди пустынных просторов океана, где они оторваны от всех земных радостей и потому становится очевидным то, чего не замечаешь на суше, — что эти мужчины намного суровее и жестче тех, кто каждый день встречается на улицах с женщинами и детьми, а вечерами греется у домашнего очага. Оказавшись с моряками лицом к лицу, гугенотки ощущали одновременно жалость и страх. Перед ними были люди иной, чем они, породы. Эти матросы почитали за ценность только свое морское ремесло, и все живущие на суше были для них совершенными чужаками.
Ветер развевал широкий плащ Рескатора. Он стоял немного впереди своих матросов, и Анжелика подумала, что он хозяин всех этих странных и чужих людей, что он сумел подчинить себе этих строптивых упрямцев и понять их сумрачные души, обитающие в топорно скроенных телах.
Какой же властью нужно обладать: над жизнью, над стихиями, над самим собой, чтобы внушить уважение этим сорвиголовам, этим заблудшим сердцам, этим дикарям, враждующим со всем светом?
Все молчали. Слышалась только могучая симфония ветра, играющего на струнах снастей. Матросы стояли, потупив глаза, словно окаменевшие от некоего общего тягостного чувства, причина которого была ведома им одним. В конце концов эта подавленность передалась и протестантам, сгрудившимся на другом краю палубы, около фальшборта.
Именно к ним повернулся Рескатор, когда наконец заговорил.
— Господин Мерсело, вчера вечером вы требовали наказать того, кто оскорбил вашу дочь. Вы будете удовлетворены. Правосудие свершилось.
Он показал рукой вверх, и все подняли головы. По толпе гугенотов пронесся ропот ужаса.
В тридцати футах над ними, на рее фок-мачты тихо покачивалось тело повешенного. Это был мавр.
Абигель закрыла лицо руками. По знаку Рескатора матросы отпустили ручку ворота, веревка, на которой висел казненный, быстро размоталась, и он, упав на середину палубы, остался лежать там, неподвижный, бездыханный.
Из-под распухших, слегка приоткрытых губ мавра Абдуллы блестели белые зубы. Таким же мертвым перламутровым блеском отсвечивали и белки его полузакрытых глаз. Расслабленное тело лежало в позе столь естественной, что казалось, будто он спит, однако его кожа уже приняла сероватый оттенок смерти. От вида этой нагой безжизненной плоти всех зрителей, стоящих на холодном утреннем ветру, пробирала дрожь.
Анжелика вновь увидела мысленным взором, как голый Абдулла простирается ниц у ног хозяина, сокрушенный сознанием своей вины, снова услышала его хриплый голос, бормочущий по-арабски: «Я поднял на тебя руку, и твоя рука покарает меня. Хвала Аллаху!»
Два негра выступили вперед, торопливо и печально бормоча какую-то молитву. Они подняли своего собрата, сняли с его шеи позорную петлю и понесли труп в сторону бушприта [21]. Шеренга матросов расступилась, пропуская их, и снова сомкнулась.
Рескатор продолжал смотреть на протестантов.
— А теперь я скажу вам одну вещь, которую вам надлежит запомнить раз и навсегда. Я приказал повесить этого человека не потому, что он посягнул на честь вашей дочери, господин Мерсело, а потому, что он ослушался меня. Когда вы, ваши жены и дети поднялись на борт моего корабля, я отдал экипажу строжайший приказ. Моим людям запрещалось приближаться к вашим женам и дочерям или оказывать им неуважение.., под страхом смерти. Пренебрегая этим запретом, Абдулла знал, чем рискует. И теперь он поплатился за неповиновение.
Рескатор подошел к гугенотам ближе, стал напротив Маниго и одного за другим оглядел Берна, Мерсело и пастора Бокера, которых остальные, по всей видимости, почитали за руководителей общины. Раздуваемые ветром полы его плаща разошлись в стороны, и ларошельцы увидели, как его руки в перчатках сжали рукоятки двух заткнутых за пояс пистолетов.
— Напоследок я хочу добавить еще кое-что, — продолжал он тем же угрожающим тоном, — и крепко запомните это на будущее. Господа, все вы из Ла-Рошели, и вам известны законы моря. Вы знаете, что на «Голдсборо» я единственный хозяин после Бога. Все, кто находится на корабле: офицеры, матросы, пассажиры — обязаны мне повиноваться. Я повесил этого мавра, моего верного слугу, потому что он нарушил мой приказ… И если когда-нибудь мой приказ нарушите вы, знайте: я вздерну и вас…
Глава 23
Она смотрела на него жадно, неотрывно, она пожирала его глазами. Как он одинок!
Один на ветру. Вот так же стоял он тогда на крутом берегу под Ла-Рошелью.
Так одиноки бывают те, кто не похожи на других.
И однако он нес это одиночество с той же непринужденной легкостью, с какой носил свой широкий черный плащ, тяжелые складки которого так красиво развевались на ветру.
Он вынес на своих сильных плечах все тяготы жизни и — богатый или бедный, могущественный или гонимый, здоровый или больной — никогда не сгибался и никому не жаловался. В этом проявлялось его благородство.
Он всегда, что бы с ним ни случилось, останется знатным сеньором.
Анжелике хотелось подбежать к нему, чтобы в его неиссякаемой силе найти опору для своей слабости — и в то же время она хотела прижать его к сердцу, чтобы он наконец отдохнул.
Свисток боцманской дудки разогнал экипаж по местам. Матросы рассеялись по мачтам и реям. С мостика на юте капитан Язон выкрикивал в медный рупор команды.
На реях развернулись паруса. Картина вновь оживала.
Протестанты молча покинули палубу. Анжелика осталась. Сейчас для нее существовали только она и он и Вокруг, куда ни глянь, — далекая линия горизонта.
Жоффрей де Пейрак повернулся и увидел ее.
— На море такая казнь в назидание другим, чтоб не забывали о дисциплине,
— обыденное происшествие. Тут не из-за чего волноваться, сударыня. Вы плавали по Средиземному морю, побывали в руках пиратов и работорговцев, и вам все это должно быть известно.
— Да, конечно.
— Власть предполагает также и обязанности. Приучить экипаж к дисциплине и затем поддерживать ее — трудная задача.
— Я знаю и это.
И она с удивлением вспомнила, как командовала своими крестьянами, воюя с королем, и лично вела их в бой.
— Мавр тоже это знал, — проговорила она задумчиво. — Я поняла, что он сказал вам вчера вечером, когда мы застигли его на месте преступления.
Перед ее мысленным взором вдруг ожила вчерашняя сцена со всем ее бесстыдством, необычностью и жгучим сладострастием, и от смущения она густо покраснела.
Ей вспомнилось, как она невольно сжала руку мужчины, стоявшего тогда рядом с ней, — его руку. Ей казалось, что ее ладонь все еще ощущает то прикосновение, его мускулистую, твердую, как дерево, плоть под тканью камзола. Ее любимый…
Он здесь! Эти губы, о которых она столько грезила, — вот они, не прикрытые жесткой маской, такие же, как прежде, живые, теплые.
Ей больше не нужно гоняться за вечно ускользающим воспоминанием. Он здесь, он рядом!
А то, что их разделяет, — все это пустяки. Они исчезнут сами собой. И от сознания, что мечта, так долго жившая в ее душе, стала явью, все ее существо охватило ликование. Она стояла перед ним, не смея шевельнуться и не видя ничего, кроме него.
Сегодня вечером с другого конца корабля в море сбросят тело казненного.
Любовь.., смерть. Время продолжает ткать свое полотно, вплетать в нити судеб то, что творит жизнь, и то, что приближает ее конец.
— Я думаю, вам лучше вернуться к себе, — сказал наконец Жоффрей де Пейрак.
Она опустила глаза и склонила голову, показывая, что поняла и повинуется.
Конечно, между ними еще есть преграды. Но все это мелочи. Стены самые непреодолимые, из-за которых она тщетно звала его, ломая руки, те стены, имя которым — разлука и смерть, уже рухнули.
Все остальное не имеет значения. Настанет день, когда их любовь возродится.