Цикл романов "Анжелика" Компиляция. Книги 1-13" (СИ)

И жестом, в котором сквозило легкое презрение, он указал на мэтра Габриэля Берна.
— Я ручаюсь вам, что он вне опасности и вас не постигнет горе его потерять.
Рескатор уже вышел, и соленый морской ветер захлопнул за ним дверь, а свидетели этой сцены все никак не могли опомниться.
— По-моему, — мрачно сказал мэтр часовщик, — этот пират — сам сатана.
— Как вы посмели заговорить с ним, Абигель? — задыхаясь, проговорил пастор Бокер. — Привлечь к себе внимание человека такого сорта весьма опасно, дочь моя!
— А этот его намек на население островов, чью породу якобы улучшат.., какая непристойность! — возмутился бумажный фабрикант Мерсело, глядя на свою дочь Бертиль и надеясь, что она ничего не поняла.
Абигель прижала руки к горящим щекам. За всю ее жизнь добродетельной девы, даже не подозревающей, что она красива, ни один мужчина не осмелился повести себя с нею так вольно.
— Я.., я подумала, что мы должны поблагодарить его, — пролепетала она. — Каков бы он ни был, он все же рисковал свои судном, своей жизнью, своими людьми.., ради нас…
Ее смятенный взгляд метался между темным концом пушечной палубы, в котором скрылся Рескатор, и распростертым на полу мэтром Берном.
— Но почему он так сказал? — вскричала она. — Почему он так сказал?
Уронив лицо в ладони, она истерически разрыдалась. Шатаясь, ничего не видя от слез, она оттолкнула столпившихся вокруг нее единоверцев, бросилась в угол, и, прижавшись к лафету пушки, продолжала все так же безутешно плакать.
Этот внезапный срыв всегда такой спокойной Абигель стал для женщин сигналом к всеобщим стенаниям. Все горе, которое они так долго сдерживали, разом прорвалось наружу. Ужас, пережитый ими во время бегства через ланды и посадки на корабль подточил их самообладание. Как это часто бывает, когда опасность уже позади, женщины пытались успокоиться, выплескивая свое напряжение в криках и слезах. Молодая дочь Маниго, Женни, которая была беременна, билась головой о переборку и твердила:
— Я хочу вернуться в Ла-Рошель… Мой ребенок умрет…
Муж не знал, как ее успокоить. Маниго вмешался — решительно, но снисходя к женской слабости.
— Ну, ну, женщины, возьмите себя в руки. Сатана он или нет, но этот человек прав: все мы устали и нам пора спать… Перестаньте кричать. Я вас предупреждаю, что той из вас, которая замолчит последней, я плесну в лицо ковш морской воды.
Все мигом умолкли.
— А теперь помолимся, — сказал пастор Бокер. — Слабые смертные, мы до сих пор только и делали, что сетовали, и даже не подумали возблагодарить Господа за то, что он нас спас.
  
Глава 2
 
Воспользовавшись всеобщей сумятицей, Анжелика незаметно выбралась наружу. Поднявшись на верхнюю палубу по короткому трапу, она остановилась, держась за поручни. Ночь была холодная, сырая, но Анжелика и не думала мерзнуть — ее достаточно согревали возмущение и ярость.
Фонарям, укрепленным на мачтах и фальшборте, было не под силу разогнать кромешный мрак. Однако за основанием грот-мачты Анжелика различила освещенные изнутри красные витражи в апартаментах Рескатора. Уверенным шагом
— ибо ей невольно вспомнился навык хождения по качающейся палубе, приобретенный в Средиземном море, — она направилась в ту сторону.
По пути она столкнулась с каким-то невидимым в темноте существом и едва не закричала от испуга, почувствовав, как что-то обжигающе горячее стиснуло ее запястье. Она осознала, что это рука мужчины, а когда попыталась разжать ее, оцарапалась об острые грани бриллианта в его перстне.
— Куда это вы так бежите, госпожа Анжелика? — спросил голос Рескатора. — И зачем отбиваетесь от своей судьбы?
До чего же это злит — всегда разговаривать с маской! Он играл своим кожаным лицом, как демон. Анжелика почти не видела его в этой темени и когда подняла глаза на звук его голоса, у нее появилось ощущение, что она обращается к ночи.
— Так куда же вы направлялись? Ужели мне выпадет неслыханное счастье узнать, что вы шли на ют, желая найти там меня?
 
— Вот именно! — вскричала разъяренная Анжелика. — Потому что я хотела вас предупредить, что не потерплю, чтобы вы намекали на мое прошлое в присутствии моих спутников. Я вам запрещаю, слышите — запрещаю говорить им, что я была рабыней на Средиземном море, что вы купили меня в Кандии [6], что я состояла в гареме Мулея Исмаила, и вообще что бы то ни было, что касается меня. Как вы посмели сказать им об этом? Какая неучтивость по отношению к женщине!
— С одними женщинами хочется быть учтивым, с другими — нет.
— Оскорблять меня я вам тоже запрещаю! Вы мужлан, начисто лишенный галантности… Пошлый пират.
Бросая ему это последнее оскорбление, она постаралась вложить в него как можно больше презрения. Она уже отказалась от попыток высвободиться, потому что Рескатор теперь сжимал оба ее запястья. Руки у него были горячие, как у человека здорового, привыкшего находиться на открытом воздухе в любую непогоду: и в жару, и в стужу, и это тепло передавалось ей, дрожащей от тревоги и злости.
Прикосновение его рук, поначалу так раздражавшее ее, теперь действовало на нее благотворно. Но она была не в состоянии осознать это. Рескатор казался ей каким-то мерзким существом, и в эту минуту ей очень хотелось его изничтожить.
— Вы не потерпите.., вы мне запрещаете, — повторил он за ней. — Честное слово, вы совершенно потеряли голову, маленькая мегера. Вы забываете, что на этом судне я — единственный хозяин и могу приказать вас повесить, бросить за борт или отдать на потеху моему экипажу, если мне так заблагорассудится. Таким же тоном вы, вероятно, говорили и с моим добрым другом д'Эскренвилем? Стало быть, его крутое обращение не излечило вас от безрассудной страсти к спорам с пиратами?
При упоминании о д'Эскренвиле в памяти Анжелики ожили образы минувшего. Еще вчера она начала терзаться, раздираемая между воспоминаниями о своих прошлых похождениях и сознанием того, что теперь она стала другой. И она чувствовала, что именно здесь, на этом корабле, рядом с человеком, который называл себя Рескатором, сольются, словно реки, все ее прежние жизни, такие многочисленные и разнообразные.
«Ох, хоть бы он меня отпустил, — мысленно умоляла она, — не то я стану его рабыней, его игрушкой. Он отнимает у меня силы. Почему?»
— Вам кажется, что вы все еще при дворе Короля-Солнце, госпожа дю Плесси-Белльер? — тихо спросил Рескатор. — И потому вы так надменны? Берегитесь, здесь ваш августейший любовник уже не сможет вас защитить…
Она вдруг капитулировала, явив ту не лишенную кокетства, но вместе с тем и искренности гибкость, которая прежде не раз обезоруживала ее разъяренных противников.
— Простите мне мои необдуманные слова, монсеньор Рескатор. Я совсем потеряла голову. Но все дело в том, что у меня нет ничего, кроме уважения моих спутников. Какая вам польза от того, что вы разлучите меня с моими последними друзьями?..
— Значит вы до того стыдитесь своего прошлого, что дрожите при одной мысли о том, что ваши друзья о нем узнают?
Она ответила сразу, не раздумывая, и слова слетали с ее губ так легко, словно только и ждали этой минуты:
— Какой человек, достойный этого звания, многое переживший и достигший середины своей жизни, не найдет в ней нескольких постыдных страниц, которые он предпочел бы скрыть?
— Ну вот, от ярости вы перескочили к чистой философии.
«Как удивительно, — подумала Анжелика. — Этот человек опять кажется мне до странности близким. Почему?»
— Вы должны понять, — сказала она, словно разговаривая с другом, — что образ мыслей этих гугенотов очень далек от нашего. Они совсем не похожи на вас или на ваших людей. Вы ужасно шокировали бедняжку Абигель, заговорив с ней так вольно, и если бы мои друзья узнали, что мне, пусть даже вопреки своей воле, пришлось вести на Востоке столь постыдную жизнь…
И вдруг случилось то, чего она уже какое-то время неосознанно желала.