Цикл романов "Анжелика" Компиляция. Книги 1-13" (СИ)
— Это дьявольский огонь, ваша светлость, — пролепетал один из матросов. — Посмотрите, какой дым, это не наш, не христианский дым…
Действительно, вырывавшиеся из люка струи дыма тяжело тянулись над самой палубой, они были то густобелые, то расплывались, словно туман над болотом. Д'Эскренвиль сделал шаг вперед и протянул руку ладонью вверх, согнув ее горсточкой, потом поднес к носу.
— Странно пахнет…
Опомнившись, он выхватил пистолет из-за пояса Корьяно и заорал:
— Сейчас пущу вам всем пули в зад, если не спуститесь вниз, как приказано.
В эту минуту среди клубов пара люк приоткрылся. Все закричали, и сам д'Эскренвиль отступил на шаг.
— Призрак!..
— Выходец с того света!
Из самого густого клуба дыма вышла фигура, закутанная во что-то белое и влажное, и глухой голос произнес:
— Прошу вас, господин д'Эскренвиль, не беспокойтесь. Это ничего, вовсе ничего… Не стоит вашего внимания…
— Что… Что это значит? — прорычал растерявшийся пират. — Ах ты, проклятый алхимик! Мало того, что все утро мы тебя проискали, ты еще пожары устраиваешь у меня на борту!
Фигура медленно выпутывалась из белого кокона. Сначала появилась голова и бороденка Савари, потом он чихнул, закашлялся, снова укрылся своим саваном, протянул руки, жестикулируя, и наконец скрылся в люке, захлопнув его за собой.
Анжелике, как и всем присутствующим, казалось, что совершается какое-то колдовство. Но вскоре Савари появился опять, поднявшись по лестнице, ведущей на второй мостик. Он был спокоен и как будто очень доволен, хотя лицо его было в саже, а от порванной и запачканной одежды исходил странный сладковато-тошнотворный запах. Он объяснил, что пожара нет, а пары и взрыв вызваны проделанным им «опытом, обещающим чрезвычайно много для науки вообще и для плавания по морю, в частности».
Предводитель пиратов оглядел его и крикнул яростно:
— Ты что же, не сбежал?
— Я? Зачем мне бежать? Мне очень хорошо у вас на корабле, ваша светлость.
— А каик? Кто спустил его в море?
Над поручнями показалось курносое румяное лицо молодого матроса, поднимавшегося по спущенной с борта веревочной лестнице. Он остановился, растерявшись.
— Каик, хозяин?.. Это я взял его и поехал утром на остров за вином.
Д'Эскренвиль успокоился, а Корьяно позволил себе рассмеяться.
— Ох, хозяин. С тех пор как сбежал этот проклятый марселец, вам только и мерещатся побеги. Это ведь я приказал Пьеррику отправиться с утра пораньше за вином.
— Идиот! — Раздосадованный пират пожал плечами и отвернулся. И тут он увидел Анжелику.
Хмурое лицо его расправилось. Он сделал усилие, чтобы показаться любезным.
— А, вот и наша прекрасная маркиза. Вы, значит, поправились? Как вы себя чувствуете?
Она все еще держалась за стенку и смотрела на него с ужасом и непониманием. Наконец она прошептала:
— Извините меня, я не понимаю, что со мной было. Разве я была больна?
— Больше месяца, — усмехнулся пират.
— Месяц? Боже мой! Где же я теперь?
Маркиз взмахнул рукой, указывая на остров, увенчанный руинами.
— Перед вами, сударыня, остров Хиос, он находится в середине Киклад, греческого архипелага.
Глава 12
Анжелика помнила, что корабль был где-то в водах Сицилии, когда она заснула, и вот теперь, спустя месяц, она проснулась на краю света, среди забытых богом греческих островов, в руках пирата-работорговца.
Спрятавшись в своей узенькой каюте, она напрасно пыталась вспомнить, что с ней было. Усевшаяся у ее ног Эллида рассказывала, как они с Савари ухаживали за ней день и ночь, борясь с пожиравшей ее лихорадкой. Иногда к ним заглядывал маркиз д'Эскренвиль, равнодушно смотрел на метавшуюся без сознания женщину и, уходя, цедил сквозь зубы, что живым сдерет с них кожу, если они дадут умереть «такому добру».
— Я за тобой хорошо ухаживала, подруга, ты сама знаешь… Когда у тебя голова стала меньше болеть, я протерла тебе волосы ароматным порошком. Теперь твои волосы очень красивые. И ты сама скоро похорошеешь.
— Дай мне зеркало, — с тревогой попросила Анжелика.
Она посмотрела и поморщилась: бледные впавшие щеки, огромные глаза. Может быть, пират откажется теперь от мысли продать ее.
— А тебе не стыдно ходить одетой по-мужски? — спросила Эллида.
— Нет. Я считаю, что так удобнее.
— Жаль. А ты, наверно, так была бы хороша во французских платьях, о которых столько говорят.
Чтобы доставить девушке удовольствие, Анжелика описала некоторые из своих версальских туалетов. Эллида пришла в полный восторг, смеялась и била в ладоши. Глядя на ее юное личико с кроткими темными глазами, Анжелика недоумевала, как могло сохраниться столько природного веселья у девушки, прожившей год при маркизе д'Эскренвиле. Она спросила об этом, и молодая гречанка проговорила, отвернувшись:
— Ах! Знаешь, там, где я раньше жила… было еще хуже… Он, он не такой уж злой. Он мне делал подарки… Он научил меня читать, да. Он научил меня еще французскому и итальянскому… Мне нравилось, как он прижимает меня к себе и ласкает… Но потом ему надоело… Теперь он меня больше не любит.
— А кого он любит?
Злое облачко промелькнуло на лице рабыни.
— Трубку с гашишем. Он курит, потому что думает о чем-то, чего ему не достать.
В каюту заглянул одноглазый Корьяно и, стараясь приветливо улыбаться (в его разинутой пасти виднелись черные остатки зубов), посоветовал молодой даме подняться на мостик, где воздух лучше и свежее, полезнее для выздоровления.
Эллида набросила на плечи Анжелики легкое покрывало и усадила ее на бухту каната возле дверцы, за которой спускали трап, прямо напротив острова. Поднялся легкий чудесный ветерок, и они долго сидели, любуясь живописными красками неба и моря.
Потом к ним подошел маркиз д'Эскренвиль. У него хватило хитрости не пускаться в разговор с пленницей, а только отвесить ей глубокий поклон. Затем он отошел к дверце, под которой была укреплена веревочная лестница, следя за тем, как поднимается на корабль его «товар», и ведя счет.
На острове сильно суетились. Иногда раздавался пронзительный крик, за ним еще несколько, потом они обрывались.
К «Гермесу» подошел каик, и «товар» стал подниматься на борт. Сначала выбрались наверх двое прекрасных, как статуи, мальчиков, один лет семнадцати, другой — совсем еще ребенок, лет двенадцати. У обоих были смуглые лица и длинные черные кудри. На плечах у них были овчинные куртки, одежда пастухов. Ребенок держал в руке дудочку с четырьмя дырочками, с помощью которой он собирал коз. Он повернулся к острову и заплакал, простирая туда руки. Матрос взял его за плечо и увел. Потом поднялась женщина, та самая, чьи отчаянные крики только что оглашали остров. Теперь она была в полуобмороке. Втащивший ее матрос так и оставил ее на мостике. Она лежала, свесив голову, и длинные волосы спадали на затоптанный пол. Следовавшие за ней женщины спотыкались и наступали на них. Потом поднялись мужчины и немало стариков. Последний из них, купец, подтащил корзины с черным виноградом и преподнес их д'Эскренвилю. Тот предложил одну кисть Анжелике. Молодая женщина отказалась.
— Неразумно поступаете, — сказал пират. — Это вернет вам румянец. Виноград чудесного Хиоса славится всюду, и ваш приятель Савари утверждает, что его надо есть, чтобы избежать цинги. А кстати, куда девалась эта старая обезьяна?
Один из матросов отвечал, осклабившись:
— Он на острове, ваша светлость, чешет там козлов.
Маркиз расхохотался во все горло.
— Чешет козлов!.. Ха-ха-ха! Никогда еще не слышал такой нелепой басни. Он ведь уверял меня, что можно разбогатеть, вычесав всех козлов на греческих островах. Ха-ха-ха! — И вдруг он пришел в ярость:
— Пусть не воображает, что меня можно дурачить, как ребенка. Где он? Найти его немедленно! Я не собираюсь ночевать тут.
— Да вот он!
На берегу среди темных силуэтов показалась фигура Савари. Он успел вскочить в уже отплывавшую лодку.