Цикл романов "Анжелика" Компиляция. Книги 1-13" (СИ)
— А берберы? Вдруг выскочат… — заметил мэтр Савари.
— Не понимаю, как это вы решаетесь вновь и вновь пускаться в море, когда у вас обоих было столько опасных приключений, — сказала Анжелика. — Зачем вам путешествовать? Что вас гонит в путь?
— Зачем? А вы, кажется, задумались… Это добрый знак! А ведь как настаивали раньше, чтобы я вас взял. Зачем я плаваю? Да ведь это мое дело, сударыня. Я веду торговлю. Вожу разные товары из одного порта в другой. Вот сейчас у меня лекарственные растения. Видите эти пакетики из оловянной фольги? В них шалфей и огуречная трава. На Леванте я их обменяю на сиамский чай. Настойки на настойки, так сказать.
— Чай не трава, — стал поучать Савари. — Он не относится ни к семейству миртовых, ни к фенхелям. Это листья деревца, похожего на лавровишню. Их настой очищает мозг, дает ясность глазам и очень помогает от ветров.
— Возможно, так оно и есть, — отвечал, посмеиваясь, марселец, — только я сам предпочитаю турецкий кофе. А чай я перепродам мальтийским рыцарям, которые торгуют им с берберами, алжирцами, тунисцами и марокканцами. Там, видно, все чай пьют. Ну, а еще есть у меня некоторая толика кораллов да несколько чудесных жемчужин из Индийского океана, упрятанных хорошенько в моем поясе. Вот и все!..
Мореход из Прованса расправил плечи, потянулся и улегся на одной из скамеек, подставив лицо солнцу.
Анжелика сидела на носу, расчесывая волосы. Она устроилась против ветра, и распущенная золотая с дымкой густая волна оттягивала ее голову назад, подставляя лицо жарким ласкам солнца.
Мельхиор Паннасав поглядывал на нее полуприкрытыми глазами.
— Говорите, зачем я плаваю? — он улыбнулся. — Да потому, что для уроженца Марселя самое лучшее на свете — это носиться по белу свету между синим небом и синим морем в такой вот ореховой скорлупке. А когда еще окажется перед глазами красавица, которая распускает волосы по ветру, ну, тогда можно сказать…
— С правого борта косой парус, — разжал зубы старый матрос.
— Помолчи, мешаешь мне мечтать.
— Это арабский парусник.
— Подними флаг Мальтийского ордена.
Юнга пошел на корму и поднял красное полотнище с белым крестом посредине. Вся команда суденышка не без тревоги следила за реакцией арабского парусника.
— Уходят, — со вздохом облегчения произнес Паннасав, собираясь продолжать отдых. — Нет сильнее противоядия от всех смуглокожих, у кого на мачте знак полумесяца, чем флаг этих славных монахов, членов ордена святого Иоанна Иерусалимского. Правда, их уже нет ни в Иерусалиме, ни на Кипре, ни даже на Родосе. Но на Мальте они крепко держатся. Вот уже сколько веков мусульмане не знают врагов злее. Испанцы, французы, генуэзцы, даже венецианцы — это все враги временные, случайные. А вот орден святого Иоанна, эти рыцари-монахи, — это настоящий враг магометан. Мальтийский рыцарь с белым крестом на груди всегда готов разрубить сарацина пополам. Вот почему я, Мельхиор Паннасав, понимающий, что к чему, не пожалел истратить сто ливров, чтобы получить разрешение поднимать этот флаг. Пришлось и сверх того немало заплатить, но эти деньги вложены хорошо. Есть у меня еще и французский флаг, и знак герцога Тосканского, и еще, один старинный флаг, который даст мне уйти от марокканцев, если повезет, да еще пропуск в марокканские владения. Вот эта бумага — просто сокровище! Мало кто ее имеет. Я ее берегу на случай последней крайности. Видите, сударыня, берберы ли нагрянут или еще кто, мы всегда готовы.
Глава 8
На провансальском суденышке не было ни каюты, ни помещения для команды. Юнга Мучо подвесил два гамака и укрепил над ними непромокаемое, пропитанное льняным маслом полотно, чтобы как-то защитить Анжелику от заплескивающих ночью на палубу волн. Ветер ослабел, прекратился, но вскоре вновь поднялся, переменив направление. В быстро наступившей тьме моряки передвигали паруса.
— А фонарей вы не зажигаете? — спросила молодая женщина.
— Чтобы нас заметили?
— Кто?
— Разве угадаешь? — провансалец махнул рукой в сторону таящего невесть что горизонта.
Анжелика слушала гул моря. Прошло немного времени, и поднялась луна, серебряная дорожка протянулась от нее прямо к их кораблику.
— Пожалуй, теперь можно и спеть, — Мельхиор Паннасав взял гитару.
Звучная мелодия неаполитанской песенки взлетела над морской тишью, и море словно поглотило ее. Анжелика вдруг подумала, что на Средиземном море все поют. В песнях каторжники забывают о своих страданиях, моряки — о грозящих им опасностях. Испокон века достоянием южных народов были сильные музыкальные голоса. «А он, тот, кого называли золотым голосом Франции, ведь мог петь так, что его слава прошла бы через моря и земли…» Охваченная внезапной надеждой, она воспользовалась тем, что Паннасав сделал передышку, и спросила его, не говорят ли в Средиземноморье о певце с особенно красивым и волнующим голосом. Марселец подумал и потом перечислил всех прославленных певцов от Босфора до Испании, включая Корсику и Италию, но никто из них не соответствовал приметам лангедокского трубадура.
С этим разочарованием она и уснула.
Когда она проснулась, солнце стояло уже высоко. Море было прекрасно. Кораблик плыл довольно быстро. Хозяин его, кажется, дремал за рулем. Старый матрос лежа жевал табак. Неподалеку спали, скорчившись, Флипо и юнга в красной рубашке, распахнутой на смуглой груди. Савари нигде не было видно. Исчез и сосуд с его драгоценным мумие.
Анжелика вскочила и встряхнула толком не проснувшегося хозяина корабля.
— Что вы сделали с мэтром Савари? Неужели насильно высадили его ночью?
— Если вы так будете дергаться, милая, пожалуй, и вас придется высадить.
— Ах, неужели вы так подло поступили?! Потому что у него не было денег? Ведь я сказала вам, что заплачу за него.
— О ля-ля! — засмеялся тихонько капитан. — Свирепа, как Тараска
, честное слово! Вы что же, воображаете, что корабль — не пиратский, разумеется, — может ночью войти в порт и выйти потом, словно окруженный облаком, так что никто ничего не увидит и не услышит, без всяких формальностей, без ведома представителей адмиралтейства и карантинной полиции?.. Крепко бы вам надо было спать, чтобы ничего такого не услышать.
— Но куда же он делся? — с отчаянием воскликнула Анжелика. — Не в море же упал?
— Правда, что-то странно, — согласился марселец, оглядываясь.
Кругом, сколько глаз хватало, простиралось синее мерцающее море.
— Я здесь, — голос доносился словно из глубины, из царства Нептуна. Приоткрылась крышка люка, и показалось черное, как у трубочиста, лицо.
Старый ученый выкарабкался из трюма, держа в одной руке какой-то черный предмет и пристально вглядываясь в него. Свободной рукой он попытался утереть лоб.
Марселец расхохотался.
— Не трудитесь, дед, понапрасну. Пиньо не смывается, оно красит покрепче, чем чернильные орешки.
— Странное вещество, — сказал ученый. — Похоже на свинец.
Море качнуло корабль, и он выронил из рук черный предмет, с тяжелым глухим стуком упавший на палубу.
— Нельзя ли поосторожнее? — свирепо набросился на старика Паннасав. — Если бы эта плитка упала в море, мне пришлось бы выплатить за нее тысячу ливров.
— До чего же подорожал свинец в ваших краях, — заметил аптекарь.
Марселец, видимо, пожалев о своей вспышке, добавил уже спокойным голосом:
— Я это так сказал, на всякий случай. Ничего дурного нет в перевозке свинца, но лучше бы вы держали себя так, словно ничего не видели. А зачем вы вообще полезли ко мне в трюм?
— Я хотел спрятать надежнее бутылку с мумие, чтобы она не выкатилась случайно и не попала кому-нибудь под ноги на мостике. Не дадите ли вы мне, мой друг, немного пресной воды, чтобы отмыть это?
— Будь у меня огромный запас ее, я бы все равно не дал вам. Тут ни вода, ни мыло не помогут. Нужен лимон или крепкий уксус, а у меня на борту ни того, ни другого нет. Придется вам подождать, пока доплывем до земли.