Цикл романов "Анжелика" Компиляция. Книги 1-13" (СИ)
Ее светлый наряд играл и мерцал, перья на огромной шляпе шевелились, вздымаемые бризом. Внезапный порыв ветра приподнял ее юбку, и тяжелый вышитый край ее ударил прямо по лицу каторжника, прикованного у самых мостков. Он резко дернул головой и вцепился зубами в ткань. Анжелика в ужасе вскрикнула, пытаясь освободить юбку, каторжники разразились диким хохотом.
Надсмотрщик с хлыстом подбежал и обрушил целый град ударов на голову несчастного. Но тот не выпускал добычу. Из-под шапки косматых волос блеснул жадный и яростный взгляд черных глаз, с таким напряженным призывом впившихся в Анжелику, что она остановилась, потрясенная. Ее охватила дрожь, кровь отлила от лица. Этот жадный и насмешливый волчий взгляд был ей знаком.
Еще два надсмотрщика спрыгнули вниз, набросились на каторжника, молотя его по лицу дубинками, разбили ему зубы и, наконец, отбросили его, залитого кровью, на скамью, к которой он был прикован.
— Прошу прощения, ваша светлость! Прошу прощения, мадам! — повторял управитель, ответственный за эту партию гребцов. — Это самый худший, упрямец, зачинщик. У него всегда что-то на уме.
Герцог де Вивонн был взбешен.
— Привяжите его к бушприту на час. Искупается в море, так станет поспокойнее. — Он обнял за талию молодую женщину. — Пойдемте, дорогая. Мне очень жаль, что так получилось.
— Ничего, — она уже овладела собой. — Он меня напугал. Но это прошло.
Они уже были довольно далеко от Гребцов, когда оттуда донесся хриплый крик:
— Маркиза Ангелов!
— Что он сказал? — спросил герцог.
Анжелика обернулась, смертельно побледнев. За край мостков цеплялась пара закованных рук, словно страшные когти, готовые ухватить ее. А в ужасном, изуродованном, распухшем, окровавленном лице она вдруг различила черные глаза, выступившие из далекого прошлого: «Никола»!
Адмирал де Вивонн подвел ее к палатке.
— Мне бы следовало остеречься этих псов. С мостков галеры хорошего не увидишь. Это зрелище не для дам. Но вот моим приятельницам оно нравится. Я не думал, что ты окажешься такой чувствительной.
— Ничего, — с трудом повторила Анжелика. Ей было дурно. Совсем, как недавно Флипо. С ужасом бывшая девчонка из Двора Чудес узнала Никола Каламбредена, знаменитого бандита с Нового моста, которого считали погибшим в схватке на Сен-Жерменской ярмарке, тогда как он уже почти десять лет искупал свои грехи на королевских галерах.
— Дорогая моя, милая моя, что с вами? Откуда эта печаль?
Герцог де Вивонн подошел совсем близко, воспользовавшись тем, что никого не было. Она стояла на корме, вглядываясь в темноту, спускавшуюся на море, и казалась такой далекой, что он невольно оробел. Она обернулась к нему и ухватилась за его крепкие плечи, шепнув:
— Поцелуй меня.
Ей нужно было прикоснуться к здоровому, сильному мужчине, чтобы прогнать уже несколько часов терзавшее ее чувство отчаяния и беспомощности. Назойливые удары гонга, отмерявшие ритм гребли, падали тяжелыми каплями ей на сердце, порождая отзвук отчаяния, неизбывного рока.
— Поцелуй меня.
Он приблизил к ее губам свои, и она страстно отдалась поцелую, чтобы забыть, оттолкнуть страшные мысли. Он целовал ее вновь и вновь, охваченный страстью, закипевшей в его крови. Рука его скользнула от ее талии вверх, и он с новым восторгом ощутил совершенство ее груди, которым еще не успел насладиться вволю. Она прижалась к нему.
— Нет… дорогая, понимаешь, — он с трудом заставлял себя говорить, — сегодня вечером нельзя. Мы все должны быть настороже. Море опасно.
Она не настаивала, опустив голову и задев при этом эполет с золотым шитьем, оцарапавший ей лоб. Эта легкая боль помогла ей овладеть собой.
— Море опасно? Разве собирается буря?
— Нет… Но тут кругом пираты. Пока мы не минуем Мальту, надо все время быть настороже. — Он разжал объятия. — Не знаю, что со мной делается, когда я с тобой. Ты меня… ты меня так волнуешь. Ты так переменчива, таинственна, неожиданна. То ты сияешь, и мы тут все себя чувствуем послушными барашками, покорными твоим взорам и улыбкам. А сейчас ты мне кажешься слабой, словно тебе грозит какая-то опасность, от которой я готов защищать тебя. Такого я еще никогда не переживал, понимаешь… Может быть, только рядом с малыми детьми. Женщины ведь так своенравны!
Осторожно высвободившись, он отошел и нагнулся над бортом. Пена вздымавшихся волн долетала до его лица, попадала на губы, еще горевшие от поцелуев Анжелики. Он ощущал их, их сладость, их прелесть. Ему страшно хотелось вновь прижаться к ее губам, сначала сжатым, потом медленно, словно неохотно приоткрывающимся и вдруг раздвигающимся перед сдвинутыми в улыбке блестящими белыми зубами, поддразнивающими его нетерпение. От этого чарующего сопротивления еще отраднее была ее минутная покорность, запрокинутое назад прекрасное лицо с закрытыми глазами и приблизившиеся, наконец, в ласке губы.
Женщина, умеющая так целоваться!.. Женщина, смеющаяся и плачущая от всего сердца, без притворства. Она была чувствительна, ранима, — ну, и пусть. Это ему не мешало. Но он никак не мог позабыть, что она одержала верх над непобедимой Атенаис в жестокой и безжалостной борьбе соперниц, борьбе не на жизнь, а на смерть. Он не понимал ее и терял от этого голову. Надо было как-то испытать ее и он тихонько сказал:
— Я знаю, почему ты грустишь. С тех пор, как я снова встретился с тобой, я со страхом жду, что ты заговоришь об этом. Ведь ты думаешь о своем сыне, не так ли, о мальчике, которого ты мне доверила и который пропал, утонул в бою…
Анжелика охватила лицо руками и глухо проговорила:
— Да, это так. Мне горько смотреть на это море, такое красивое, поглотившее мое дитя.
— И этим несчастьем мы обязаны проклятому Рескатору. Мы обходили мыс Пассеро, когда он налетел на нас, как морской орел. Никто не заметил его приближения; в тот день волнение было сильным, и он шел только на нижних парусах, вот почему его долго не видели. А когда увидели, было уже поздно: первый его залп из двенадцати пушек потопил две наши галеры, и тут же Рескатор послал своих разбойников на абордаж «Фламандки», того судна, на котором находились все мои люди, а среди них и маленький Кантор… Может быть, он поддался панике от воплей гребцов, пытавшихся порвать свои цепи, или при виде мавров с огромными ятаганами… Мой оруженосец Жан Галле слышал, как мальчик закричал: «Отец, отец!». Один из солдат взял его на руки…
— А потом?
— Галера разломилась пополам и со страшной быстротой стала погружаться в волны. Даже мавры, поднявшиеся на абордаж, упали в море. Пираты стали вылавливать их, а мы спасали своих, цеплявшихся за обломки. Но почти все мои люди погибли: и священник, и певчие из моей капеллы, и четверо слуг… и этот милый мальчик с соловьиным голосом.
Пробившийся в щель между занавесами луч луны осветил Анжелику, на щеках ее сверкали слезы. Де Вивонн, охваченный страстью, подумал, как она хороша в слезах, она, так властно распоряжающаяся мужскими сердцами. Что у нее за тайна? Смутно вспоминалась какая-то давняя скандальная история, что-то о колдуне, которого сожгли на Гревской площади.
— А кто был его отец? Тот, кого звал твой сын? — спросил он вдруг.
— Человек, давно уже пропавший.
— Умерший?
— Конечно.
— Странно, что перед смертью люди догадываются, что наступил их последний час. Даже ребенок понимает, что смерть близка. — Он глубоко вздохнул. — Этот маленький паж мне нравился… Ты не слишком сердишься на меня из-за него?
Анжелика безнадежно махнула рукой.
— Что же мне сердиться на вас, господин де Вивонн? Это ведь не ваша вина. Виновата война, виновата жизнь… Жестокая и нелепая!
Глава 3
Перед выходом французской эскадры из Специи, где ее гостеприимно принимал родственник герцога Савойского, меры предосторожности были усилены. Капризный и вздорный адмирал де Вивонн умел, как убедилась Анжелика, действовать разумно и предусмотрительно, не упуская ничего в командовании своей эскадрой. Вторая галера уже выходила в море, он наблюдал за ней из «скинии» на «Ла-Рояли».