Цикл романов "Анжелика" Компиляция. Книги 1-13" (СИ)

— О, это началось не вчера! Неужели вы не знали? Кроме того, — добавила она, — губернатор наведывается с целью брака к одной из дочек маркиза де ла Рош-Посей в Порт-Руаяле.
Анжелика только пожала плечами, вовремя вспомнив, что речь идет о малолетних девочках, и вовремя избегнув западни. Бертиль уж и не знала, что еще порассказать, чтобы излить свою желчь.
Впрочем, история об индейской принцессе походила на правду. Значит, Колин Патюрель больше не живет бобылем? Анжелика была рада за него.
— Благодарю вас, Бертило, за все эти интересные сведения, которыми вы меня снабдили. Однако я расценила бы куда благосклоннее не новости о господине губернаторе, а интерес к судьбе вашего пасынка, малыша Шарля-Анри Гарре.
Лицо Бертиль Мерсело исказилось от гнева.
— Чего вы теперь жалуетесь? Ведь он отныне ваш. Разве не этого вам всегда хотелось?
Насколько все же велика сила слов, насколько некоторые существа, особенно женского пола, умеют ранить своими речами! Какая-нибудь Амбруазина Модрибур, с ее умом, извращенными устремлениями и дьявольской хитростью, в состоянии расправиться с вами, подлив вам яду или подослав наемных убийц, стерев с лика земли ваше тело вместе с душой; злой же язычок, подобный тому, каким Создатель наградил Бертиль Мерсело, способен обречь на крушение целую империю…
Сколь могучим ни представал бы человеческий замысел — а возникновение Голдсборо и его триумф были прекрасным примером возможностей, открывающихся благодаря созидательному труду, — существование паразитов, вредящих, подобно Бертиль, гранитным опорам гордого сооружения — его отцам-основателям и матерям-основательницам, — внушало опасение за успех всего предприятия и заставляло соглашаться с пессимистами, считающими, что зло всегда торжествует над добром. Одно гнилое яблоко, попавшее в корзину, портит весь урожай. Стоит завестись червячку — и прощай, плод.
При склонности драматизировать положение можно усмотреть в этой подспудной силе — силе капли воды, прогрызающей земную твердь, — каковой наделены мелкие, глупые создания, символ проклятия, висящего над родом человеческим со времени первородного греха. Кара остается неизбежной — с Амбруазиной и ей подобными еще можно тягаться, ибо чудовищность их преступлений рано или поздно все равно чревата судом и приговором; подрывная же деятельность таких злодеек, как Бертиль Мерсело, при всей их кажущейся безобидности, неизменно застает людей врасплох.
Рассудив таким образом, Анжелика постаралась забыть Бертиль Мерсело и семейку Маниго и занялась подготовкой к путешествию в Квебек и Монреаль, которое имело еще одну сторону, о которой предстоит упомянуть.
Анжелика охотно пригласила бы Северину сопровождать их в путешествии по французской территории. Она видела, как эта молоденькая девушка, вернее, еще подросток, расстроена отсутствием у Молине вестей о Натаниэле Рамбуре Неужто он испарился, сгинул в океанских глубинах? Северина хорошела на глазах, и у нее, по рассказам, уже появились поклонники. Однако облик ее был неизменно грустен. Большую часть времени она посвящала учебе, в чем ей помогала ее тетушка Анна, к которой она переехала в разгар зимы, желая оказывать ей и ее престарелой служанке Ребекке посильную помощь в трудное время года, колоть дрова и поддерживать огонь в очаге; с этим им было все труднее и труднее справляться, несмотря на отменное здоровье и бравый вид.
Юная Северина, которой было, разумеется, куда сподручнее колоть дрова и носить тяжести, выглядела, правда, немощнее этих старушек. Путешествие могло бы придать ей сил и развлечь. Кроме того, путь обещал быть недолгим если, конечно, препятствием не станет погода. Жоффрей де Пейрак и Анжелика не собирались задерживаться в Квебеке или в Виль-Мари больше, чем на несколько дней. Пейрак рассчитывал вернуться в Голдсборо уже в начале августа, чтобы встретиться с посланцами из Массачусетса или даже самому присоединиться к ним в Салеме.
Немного поразмыслив, Северина отрицательно покачала головой.
— Нет, мадам Анжелика. Ведь я принадлежу к реформистской церкви, а вы знаете, насколько ревностно наши соотечественники — французы там, на севере, следят, чтобы у них в Новой Франции не появлялись гугеноты.
 
— Но нас никто не заставляет кричать каждому встречному, что ты гугенотка.
Ты просто будешь в моей свите. Наши остановки будут короткими, и ты ничем не рискуешь, сходя на берег в нашей компании.
Однако Северина не вняла этим доводам.
— Я не смогу чувствовать себя спокойно. Рассказывают, что они очень дотошны, вынюхивают любого гугенота чуть ли не с охотничьими собаками и рьяно допрашивают каждого, кого заподозрят в принадлежности к реформистской церкви. Нет, я буду только дрожать и не получу никакого удовольствия, хоть и побываю словно во Франции.
Анжелика не стала настаивать. Она знала, что в словах Северины нет ни малейшего преувеличения. В Квебеке она насмотрелась на лейтенанта полиции Гарро Антремона и его ищеек, стремящихся отлавливать среди иммигрантов, прибывающих в порт, не столько злоумышленников или женщин легкого поведения, сколько именно протестантов. Ее подруга мадам Гонфарель, по прозвищу «Полька», содержавшая в порту уютную гостиницу «Французский корабль», рассказывала ей о своем умении почуять в очередном новичке «ночного мотылька»  [141] и не в силах сдержать порывов сердобольного сердца и всегда стремясь помочь преследуемому, оставив с носом шпиков, она прятала его под своим кровом и даже помогала деньгами, чтобы тот мог вернуться во Францию или по крайней мере выбраться из Квебека, где его ожидал арест, тюремное заключение, принуждение отречься от выбранной веры или путешествие домой в трюме закованным в кандалы.
Если в составе экипажей, чьи корабли бросали якорь в Квебеке, оказывались матросы-протестанты, им запрещалось выходить на берег, и капитана судна могли подвергнуть большому штрафу, если запрет нарушался.
— И все же я хотела бы взять тебя с собой, малышка Северина. Мне кажется, это пошло бы тебе на пользу.
— Не беспокойтесь за меня, — отвечала Северина, прикладывая руку к сердцу.
— В моей душе жива любовь, и это помогает мне выжить.
«Радуга» распустила паруса и вышла в море, сопровождаемая тремя судами водоизмещением от ста пятидесяти до двухсот тонн, небольшой яхтой и шлюпом под двумя парусами. Обогнув без приключений большой полуостров и пройдя проливом Кансо, они вошли в залив Святого Лаврентия, в который впадает река с таким же названием. Стоянка на восточном берегу, в Тидмагуше, продлилась всего два дня. Здешние земли находились под юрисдикцией графа де Пейрака.
Летняя суета уже была здесь в самом разгаре. Рыбаки из Сен-Мало и из Бретани заняли привычные места вдоль берега, на котором высились «эшафоты» для разделки и сушки трески, и всепроникающий запах рыбы, соли и ценного масла из тресковой печени гордо реял по всей округе.
По волнам вдоль берега сновали мелкие суденышки, перевозившие необходимые рыбакам предметы, а также уголь, добываемый в Кансо и предназначенный для поселений на Французском заливе и в Новой Англии.
Запах трески и черной пыли, поднимающейся над корзинами с антрацитом, не рождал желания задерживаться здесь, тем более что у Анжелики были связаны с этим местом горькие воспоминания. Она впервые очутилась здесь после бед, которыми были отмечены эти места, и, несмотря на нежелание говорить на столь печальные темы, ей нелегко было отгонять от себя скорбные образы.
Чуть выше, на невысокой сопке, на опушке сосновой рощи, уже посеревшей из-за жары, находилась могила Амбруазины Модрибур. Можно было не сомневаться, что никто из здешних жителей даже не подозревает о таком соседстве. Проходя мимо камня с выбитым на нем дворянским именем, вряд ли кто-либо догадывался, какими судьбами он здесь очутился.
Что касается Анжелики, то ни любопытство, ни скорбь, ни тем более христианская добродетель не могли заставить ее подняться гуда даже для того, чтобы просто лишний раз удостовериться, что столь опасное создание мертво.