Цикл романов "Анжелика" Компиляция. Книги 1-13" (СИ)

В первый раз это был отряд воинов из племени алгонкинов и абенакисов.
Командовали ими знатные господа из Канады, очень любезные и веселые.
Услышав французскую речь, я готова была броситься к ним и молить о помощи.
Но я вспомнила, как мне говорили, что в Новой Франции нетерпимость папистов к протестантам проявляется даже сильнее, чем в самой Франции. Из-за этих фанатиков моя семья бежала в Америку. Если бы они узнали, что я гугенотка, то обошлись бы со мной точно так же, как с пленными англичанами: или увезли в Монреаль, чтобы там окрестить, или отдали бы своим абенакисам. Я осталась бы пленницей, но на гораздо худших условиях. Поэтому я не только не сделала попытку подойти к ним, но стала от них прятаться.
Они завербовали в свой отряд нескольких молодых воинов из нашего племени, обещая им, если примут участие в налетах на английские деревни, не только богатую добычу, но и то, что они наверняка попадут в рай. Они намеревались идти на Бостон и говорили, что скоро покончат с этими еретиками. Наши воины вскоре вернулись, потому что в деревнях, которые грабили уже много раз, больше нечего было взять.
Между тем Пассаконавей заметил, что я всеми средствами стараюсь избежать встречи с моими соотечественниками. Не в силах понять причину моих опасений, он вновь стал надеяться, что я отвечу на его чувства. Он решил, что я сторонюсь французов, потому что его ухаживания возымели действие.
Отныне мне предоставили большую свободу. Я продолжала ежесекундно обдумывать планы бегства, всей душой стремясь к берегам, где остались мои близкие, не упускала ни единой возможности выведать, каким путем можно туда добраться. Нашему племени пришлось покинуть насиженное место: на юге поднял мятеж великий сагамор Нарангезет, которого называли королем Филиппом; французы поддержали его, и все индейцы, жившие в этих краях, должны были или принять чью-то сторону, или уйти. Я догадалась, что мы движемся на восток, иными словами, приближаемся к тем местам, где меня похитили.
Пассаконавей велел ставить вигвамы на месте прежнего поселения своего племени, которое некогда было одним из самых многочисленных в роду вонолансетов. Вскоре появились военные отряды абенакисов, спешившие на помощь королю Филиппу, которого разгромили англичане, и в этот раз Пассаконавей ушел с ними. Я бежала именно тогда, когда вождь отсутствовал…
Анжелика велела принести воды, так как Женни отказалась пить что-либо другое. Впрочем, она не притронулась и к еде.
— Как же долго я шла! Как долго! — продолжала она после паузы. — Я не смогла бы показать дороги, которые выбирала… Все дни и все ночи были одним усилием, одним стремлением — выжить и дойти… добраться до Голдсборо, к моим родным.
Я встречала индейцев из других племен: сначала пряталась от них, потом стала расспрашивать; без колебаний брала каноэ или пирогу; шла по следам охотников, ночевала в факториях; сумела пробраться даже на корабль, который спускался от устья Кеннебека к Мон-Дезер, и, наконец, достигла желанной цели.
Я добралась до Голдсборо! Войдя в деревню, я стала ходить от одного дома к другому, спрашивая, где живет Рене Гарре, мой супруг.
Представьте теперь мой гнев, ужас, смертельное разочарование, когда, войдя в указанный мне дом, я обнаружила там эту Бертиль! Ребенка я узнала сразу, то был мой сын Шарль-Анри. Но она, она тоже была там и вела себя как хозяйка дома! И притворялась, что не узнает меня. Там были еще какие-то люди: когда я начала кричать, они стали смеяться, и я поняла, что в моем французском половина слов — из индейского диалекта. Видимо, они приняли меня за полубезумную или пьяную индеанку. Бертиль попросила их пойти за помощью и, когда мы остались одни, подошла ко мне. В глазах ее я увидела бешеную злобу, но она сумела овладеть собой. Я помимо воли подумала, что она стала очень красива. Схватив меня за руку, она прошипела: «Убирайтесь отсюда, Женни Маниго! Теперь я жена Рене Гарре. Я! Только я! Он женился на мне, слышите! А вас нет на свете, вы мертвы! Поняла, грязная индеанка?»
 
Женни вновь умолкла, безнадежно покачивая головой.
— Она ничуть не изменилась, поверьте мне.
Тон у нее был такой, словно они с Анжеликой говорят об общей подружке, пойманной на мелких пакостях.
— В детстве, стоило взрослым отвернуться, она начинала говорить гадости. Я и тогда ей не спускала, а уж в тот день тем более не собиралась уступать…
Ухватила за волосы, и очень скоро ее прелестный чепчик полетел клочьями…
Прибежавшие на подмогу жители Голдсборо увидели двух сцепившихся гарпий, превосходящих свирепостью и кровожадностью диких кошек. Им понадобилось некоторое время, чтобы разобраться и понять, что какая-то грязная всклокоченная индеанка, в оборванной кожаной одежде, с потрескавшимися босыми ногами, колотит Бертиль Мерсело. Индеанка гордо выпрямилась им навстречу; на ее украшенном синяками лице сверкали глаза, которые некоторым показались знакомыми.
Схватив маленького Шарля-Анри, она крикнула:
— Я Женни Маниго! Вы забрали у меня все: мужа, ребенка. Вы меня предали, и я ухожу! Но я не оставлю своего сына этой потаскухе… этой шлюхе!
С мальчиком на руках она ринулась прочь. Никто не остановил ее и не бросился в погоню.
Анжелика выразила сожаление, что в тот день в Голдсборо не было ее супруга Рене Гарре.
— Да нет же, он был там, — возразила Женни. Она видела его, такого же растерянного и испуганного, как все остальные. А потом он помогал Бертиль подняться. Тупая скотина!
Она разочарованно пожала плечами. Да, она узнала его, своего мужа. Это был он. И в то же время не он! Совершенно чужой человек!
Супруг, семейный очаг, родные — все, о чем она грезила долгие годы, более не существовало. Для нее они стали чем-то нереальным, как и сама она, должно быть, была для них призраком, поднявшимся из могилы.
Помолчав, она продолжила рассказ о своей печальной эпопее.
Вечером она сидела у костра, который развела на берегу какой-то речушки, и пекла съедобные корни, чтобы накормить ребенка. И тут кто-то окликнул ее из-за кустов, шелестящих ветками под порывами поднимающегося к ночи ветра.
— Малышка Женни! Малышка Женни!
Перед ней вдруг возник старый Сирики: в темноте были видны только белки его глаз и седые волосы.
Она призналась, что только в этот момент почувствовала, как разжимается кулак, стиснувший ее сердце. И тогда она разрыдалась.
— Он напомнил мне детство, те счастливые дни, когда он играл с нами, с моими сестрами и со мной, забавлял нас, шутил, заставлял танцевать, позвякивая своими золотыми браслетами. Он появился передо мной как тогда, украдкой: когда нас наказывали, он утешал нас втайне от родителей. А сейчас только он бросился за мной. В этот раз он не принес мне конфет, не утирал слезы батистовым платочком. Но таким же проникновенным голосом, каким в детстве ободрял нас, начал рассказывать мне про Вапассу.
При свете костра он нарисовал ей план на песке, чтобы она могла туда добраться, и расстался с ней не прежде, чем она дала обещание доверить Шарля-Анри госпоже Анжелике — Я поняла, что он хотел сказать… Мне предстояло вернуться в лес, и бедный Сирики знал это. Ничего другого мне и не оставалось. Но я не должна была подвергать таким испытаниям ребенка, и он указал мне путь к спасению путь к вам, госпожа Анжелика! Мысль о вас дала мне силы, и вот я здесь.
Она встала и подняла мальчика, который все это время тихо сидел у нее на руках, посасывая корень ююбы — Ты ведь знаешь госпожу Анжелику, правда, Шарль-Анри? — спросила его Женни. — Ты доволен, что я привела тебя к ней, как и обещала? Ты знаешь ее, правда?
Она погладила его по щеке, глядя на него с восхищением и отчаянием, не в силах оторвать от него глаз Малыш, взглянув на Анжелику, слабо улыбнулся, потому что и в самом деле ее узнал.
— О! Он любит вас! — воскликнула несчастная мать. — Я в первый раз вижу, как он улыбается! Какое счастье! Значит, я смогу вам его доверить. Вот он!
Берите его. Я знаю, нет ничего лучше, как жить под вашим покровительством, заслужив вашу любовь.