Цикл романов "Анжелика" Компиляция. Книги 1-13" (СИ)

«Пропащий товар», — как сказал мне голландский торговец, не зная, куда его девать. Я хотел заключить с ними устное соглашение, которое бы удовлетворило обе стороны. Но как мы уже могли убедиться, судьба вновь посмеялась над нами. Вы меня слушаете? — спросил он, видя, что Анжелика хранит молчание.
— Всей душой.
Я обожаю вас, говорили ее глаза, смотревшие на него, на всей земле для меня существуете лишь вы один. Я вас обожаю. У нее было единственное желание прижаться губами к его губам. Они замедлили шаг.
От тумана губы их стали солеными. Вокруг не было ни души. Тишина.
Они целовались, целовались, и им казалось, что так будет до самого конца света.
Они были вместе, вместе.
Прерываясь, они смотрели друг на друга и вновь целовались.
— Довольно! — наконец взмолился Жоффрей. — Вы сведете меня с ума! Почему, ну почему поцелуй не может быть вечным?
  
Глава 27
 
Небольшой корабль доставил почту из Квебека. Нужно было торопиться с ответом, используя последнюю возможность, ибо судно должно было вернуться в залив Святою Лаврентия до того, как река будет скована льдом.
Для Анжелики было большой радостью получить известия от своих друзей, но слишком много усилий требовалось, чтобы ответить всем, а потому Жоффрей де Пейрак, понимая это, присоединился к ней и сел рядом, чтобы помочь разобрать письма официальных лиц. Послания губернатора Фронтенака и интенданта Карлона были заполнены бесконечными жалобами на дыры в бюджете колонии, на пренебрежение со стороны короля и господина Кольбера, не осознающих, сколь тяжелых трудов требует их цивилизаторская миссия, на упрямство епископа, по-прежнему отлучающего от церкви «путешественников» за то, что они спаивают дикарей, хотя ясно как божий день, что подобная практика наносит ущерб меновой торговле пушниной, а следовательно, и Новой Франции, наконец, на ставшее совершенно невыносимым вмешательство иезуитов в государственные дела.
Было получено также послание от господина Кавлье де Ла Саля, знаменитого путешественника, исследовавшего Китайское море. Жоффрею уже приходилось снабжать его деньгами, чтобы он мог снарядить экспедицию к озеру Иллинойс.
Однако экспедиция внезапно прервалась, и участвовавший в ней Флоримон де Пейрак, о котором все думали, что он на юге, вдруг оказался на севере.
Чистое безумие, и юный сумасброд, видимо, просто потерял голову, оказавшись предоставленным самому себе на лоне девственной природы. Ом, впрочем, доставил весьма ценные сведения о бухте Джеймс и заливе Гудзон, которые французы и англичане никак не могли поделить между собой.
Господин Кавлье уведомлял в своем письме, что отправляется во Францию просить новых субсидий для исследования Иллинойса. Но перед этим он желал выразить свое почтение и сердечно поблагодарить за щедрость господина де Пейрака, всем известного сеньора Вапассу, Голдсборо и прочих владений.
Остальные письма были адресованы Анжелике и носили дружеский характер, ее квебекские знакомые, сообщая о себе, требовали взамен как можно более подробных известий о здешних новостях. Этим ответным письмам предстояло стать главной темой обсуждения в обществе Новой Франции, отрезанным на полгода, а то и больше, от остального мира льдами Святого Лаврентия. Зимние месяцы тянулись невыносимо долго в Квебеке, и отсутствие друзей ощущалось особенно остро.
Короткое, но очаровательное послание пришло от господина де Ломени-Шамбора, того самого мальтийского рыцаря, который был одним из соратников господина де Мезоннева и присутствовал при основании города святой Марии — Монреаля.
Теперь он был членом Большого совета при губернаторе Фронтенаке. Монах и воин, он стал солдатом по требованию своего ордена и проявил столь недюжинные таланты на этом поприще, что его часто призывали для командования ополчением или военными экспедициями.
— Он, кажется, слегка влюблен в вас? — спросил Жоффрей.
— Я думаю, он любит нас обоих. С первой же встречи он проникся симпатией к нам, и именно ему мы обязаны, что сорвалось задуманное против нас предприятие. Ведь ему было приказано сжечь наш командный нункт в Катарунке, а нас самих уничтожить или, по крайней мере, взять в плен.
 
Она свернула письмо мальтийского рыцаря, шепча:
— Дорогой Клод! Ради нас принес он в жертву сердечное согласие с отцом д'Оржевалем, лучшим своим другом с юных лет. Наверное, он еще не знает о его смерти. Что скажет он, когда узнает? Уверена, он будет сильно страдать.
Это любящее и ранимое сердце.
Что до мадам ле Башуа, то ее письмо содержало хронику всех событий, случившихся в Нижнем городе, всех любовных интриг, взволновавших Квебек нынешней зимой. У ее дочери, вышедшей замуж за господина де Шамбли-Монтобана, главного смотрителя дорог в Новой Франции, только что родился ребенок. Мадам ле Башуа чрезвычайно радовалась, что стула бабушкой.
Упомянув своего зятя — смотрителя дорог, она сочла необходимым, хотя считала все дело ничтожным и дурацким, передать от него протокол, составленный в королевской судебной канцелярии, где им предписывалось «уплатить штраф в десять туренских ливров и пять солей за нарушение статьи 37 Полицейского установления, введенного по настоянию интенданта высшим советом». Статья эта запрещала «выпускать на улицу и оставлять на свободе домашних животных, если в поведении вышеозначенных усматривается угроза имуществу и здоровью населения».
Много раз за зиму, и большей частью ночью некое животное, о котором достоверно было известно, что оно принадлежит им, но которое осталось в Квебеке, совершало набеги на владения частных лиц, нанеся значительный ущерб. Следовал длинный список злодеяний: прогрызенные кожаные ведра, похищенные куры, испорченные изгороди, опрокинутые кастрюли и т. д.
Они были заинтригованы и честно пытались вникнуть в эту тарабарщину судейских чиновников, которая напомнила Анжелике бесконечную, приобретшую эпический характер распрю Виль д'Авре с судебным исполнителем.
Вникнув наконец, они с большим удивлением должны были признать, что преступное животное было не кем иным, как росомахой, которую приручил Кантор, дав ей кличку Волверайн. Это было английское наименование хищника, иногда достигавшего довольно крупных размеров, примерно с молодого барашка, которого французы называли росомахой, а индейцы — барсуком.
И оба признали, что им не пришло в голову узнать у младшего сына, как он намеревается поступить со своим верным спутником. Вероятно, Кантор, перед тем, как сесть на корабль, идущий во Францию, куда, конечно, взять зверя не мог, выпустил его на свободу где-нибудь в лесу.
— Он сильно одичал уже в Квебеке, — заметила Анжелика. — Но, возможно, речь идет о совершенно другом «барсуке». Однако мадам де Шамбли-Монтобан явно согласна с судебным исполнителем. У нее ведь зуб на нашего Волверайна, который убил ее ужасного злого дога. Она бы охотно велела вывесить его голову на дереве, как поступают с бандитами с большой дороги.
Но и мадемуазель д'Урдан упоминала о росомахе. В длинном послании, сопровождавшем посылку с двумя книгами, «Принцесса Клевская» и «Устав иезуитов», она рассказала, что ее служанка Джесси, по-прежнему жившая в старом доме в Верхнем городе, два или три раза за зиму видела зверя, который кружил вокруг дома маркиза де Виль д'Авре. Однажды росомаха одним прыжком перескочила через невысокую стену, окружавшую сад мадемуазель д'Урдан, приблизилась к стеклянной двери кухни и стала пристально разглядывать канадскую собачку, которая, что любопытно, не залаяла. То ли была слишком удивлена, то ли перепугалась насмерть, то ли зрение у нее от старости ослабело… Или — ведь кто знает это зверье? — они с этой росомахой старые знакомые?
С другой стороны, нельзя было отрицать, что зверь в безлунные ночи натворил много бед в городе. Но никто из друзей графа и графини не пострадал.
Индейцы боятся росомах, считая их очень умными, хитрыми, и злыми. Они говорят, что дьявол живет в них, что это не зверь, а человеческое существо в зверином обличье. Начиная с весны, никто ее больше не видел.