Цикл романов "Анжелика" Компиляция. Книги 1-13" (СИ)

Припертый к стене, он с равным успехом мог от всего отречься, но мог и заявить, что все знал н действовал ради спасения заблудших душ.
Есть ли на свете суд, перед которым можно было бы обнародовать эти факты? И судьи, к которым можно было бы обратиться за защитой и с требованием компенсации? Нет уха, способного выслушать эту историю и внять ее истолкованию; те же, кто оказался вовлеченным в нее помимо воли, предпочтут никогда не вспоминать о ней и сделают вид, что так ничего и не поняли.
«Постараемся как можно скорее забыть об этом! — говорил юный маркиз де Виль д'Авре, — иначе все мы очутимся в застенках инквизиции!»
Это было весьма таинственное дело. И только очень ограниченный круг лиц догадывался о смысле происходящего.
Стоило открыть рот, и ты уже проболтался.
«Успокойтесь, сердце мое», — посоветовал бы ей Жоффрей де Пейрак.
Он куда спокойнее относился к предательству. Он бы объяснил ей: «Могущество иезуитов и одна из особенностей проводимой ими политики состоит в том, что члены их братии готовы на все. Начиная с самого мерзкого, вроде этого Марвиля, наводящего ужас даже на ирокезов, и кончая святейшим Игнацием, основателем ордена. Товар на любой вкус!»
Но вот он и в самом деле возникает рядом, обнимает за талию. И, чувствуя ее нервозность и мрачное расположение духа, шепчет на ухо:
— Успокойтесь, сердце мое.
За два прошедших года берега вновь обрели свой первоначальный цветущий вид.
Вступила в силу смена времен года.
Лишь пираты свирепствовали по-прежнему. В этих богатых рыбой водных просторах, где рыбаки вели ловлю трески и китов, непрерывно сновали пираты.
Гроза морей, возносящий к небу паруса, огибающий со скоростью в несколько кабельтовых высокий мыс и летящий прямо на вас, оставался бичом Атлантического побережья и Французского залива.
Приходилось быть бдительным. Пираты с черным флагом на мачте, флибустьеры с островов и корсары, считавшие себя вправе грабить других моряков, патрулировали акваторию в течение всего лета — времени прибытия кораблей из Европы с товарами на борту: из Франции для форпостов и поселений Акадии, из Англии, Голландии, а иногда из Венеции и Генуи для торговли с колониями Новой Англии. Кроме того, сюда возвращались дерзновенно отплывшие два года назад из Бостона, Салема, Плимута, Ньюпорта и Нью-Хейвена флотилии, везя из Индии и Африки шелковые ткани, чай, рабов и пряности.
Все это были лакомые куски, не всегда доступные, зато многочисленные; вот почему часто можно было видеть, как граф де Пейрак, капитан д'Юрвиль в сопровождении лорда Кранмера и губернатора Колена Патюреля, если только он находился в это время на борту, по несколько раз в день устремлялись к полуюту, прыгая через ступеньки ведущей к нему лестницы, чтобы разглядеть в подзорную трубу судно, замеченное находящимся на марсе впередсмотрящим.
Пока не были установлены его флаг, национальная принадлежность и дружественные намерения, корабли и другие малые суда флота перегруппировывались, образуя вокруг «Радуги» замкнутый круг, напоминающий свору собак, готовую броситься на противника и ждущую лишь сигнала, чтобы искусать его, то есть приготовиться к упреждающему выстрелу, если подозрительное судно отказывалось обозначить себя, а затем дать залп по его подводной части, если оно слишком настойчиво продолжало идти на сближение.
Впрочем, при встречах, случившихся за время их морского путешествия, им ни разу не пришлось прибегнуть к этим мерам предосторожности.
В тот день они бросили якорь у одного из островов архипелага Маунтджой, чтобы загрузиться тюками шерсти, состриженной с баранов выращиваемой там знаменитой породы.
Со своего привычного места Анжелика увидела небольшое, грубо сработанное, но весьма маневренное судно Колена Патюреля «Сердце Марии», португальскую карраку устаревшей модели, однако быстроходную и легкоуправляемую, сторожевым псом снующую вокруг их флагмана. Она вдруг подумала, что и Колен был когда-то одним из тех отчаянных пиратов, которые наводили ужас на жителей побережья Французского залива, облагали данью рыбаков и грабили небольшие английские, голландские, шотландские и французские поселения.
 
Командуя «Сердцем Марии», он напал на Голдсборо, но получил отпор.
Стоя во весь свой могучий рост на носу корабля с развевающимися на ветру белокурыми волосами и бородой, он, грозный пират Золотая Борода, пристально выслеживал очередную жертву, в то время как в холодных со стальным отливом водах океана отражались яркие краски огромного портрета, написанного на обшивке кормового сооружения. Этот портрет изображал ангелов, окружавших Деву Марию, прекрасный лик которой — живые белокурые волосы и глаза цвета морской волны — напоминали лицо женщины, в которую Колен был влюблен в марокканском плену, с которой совершил побег и образ которой пожелал сохранить в своих морских скитаниях. Не предполагая, что однажды на краю света, у берегов Америки, вновь встретится с ней и будет повергнут, пленен тем, кто окажется ее супругом.
Колен Патюрель, пират, попавший в руки хозяина Голдсборо, приговоренный к виселице, вдруг назначается губернатором.
«Что же Жоффрей пообещал ему, чтобы добиться его согласия? Подчинить своей воле соперника, у которого он отобрал все, даже любимую женщину… Как же мне быть, — спрашивала она себя со вздохом, — если Колен по-прежнему любит меня?»
Анжелика наблюдала тогда за ними из окна форта. Она видела Колена, закованного в цепи, но не сломленного, и Жоффрея, волком рыскающего вокруг, в то время как на столе сияли каракасские изумруды — добыча, найденная в сундуках «Сердца Марии» после поражения пиратского судна.
Драма готовилась давно. В том прошлом, что выпало на долю каждого из них в Средиземноморье и вылилось затем в развязку, разыгранную волею сумасшедшего случая, годы спустя вновь сведшего их вместе.
Рев канонады. Биение рвущихся от страсти, гнева и ревности сердец, звучащих барабанной дробью; глухие удары сердца Колена, охваченного любовью к ней и тогда, и потом, и во веки веков. Затем этот шум битвы, этот грохот стих, как после изнурительной бури, воцарилась тишина, и постепенно над морской гладью с обломками кораблей, напоминавших их собственные разбитые судьбы, наметилась перспектива сотрудничества, взаимопонимания, дружбы.
«Что же он пообещал ему, чтобы завоевать его покорность, согласие… преданность?»
Она прикрыла веки, отдаваясь нежной ласке согретого солнцем ветра. На губах ее блуждала улыбка.
«Надо, чтобы Колен сам как-нибудь сказал мне, что же пообещал ему Жоффрей».
Она впала в оцепенение, почти дрему, предаваясь умиротворению и покою, возносящимися над ней, овевающими ее подобно звукам небесного органа, эхом отражавшимся от скалистых островов. Мгновение чистого счастья, всепрощения… Проникающий сквозь веки свет искрился цветами радуги, как в китайском фарфоровом сервизе в доме миссис Кранмер, из чашек которого она пила розовый, возвращавший ей силы китайский чай. Колебались тени.
Она приоткрыла глаза и вздрогнула, различив у изголовья высокую крепкую фигуру Колена Патюреля. С минуту она пребывала в растерянности, ибо только что представляла его себе в обрезе Золотой Бороды, но вскоре овладела собой и улыбнулась.
— Присаживайтесь поближе, господин губернатор. Вы, наверное, единственный на корабле, кому я еще не дала аудиенции.
Он придвинул к себе, перевернув днищем кверху, деревянный чан, заявив, что это единственное сиденье, способное выдержать его вес, не то что эти складные, обтянутые ковровой тканью стулья. И положил рядом с собой абордажную саблю, с которой никогда не расставался, выходя в море.
— О чем это таком приятном вы думали, мадам? На ваших губах играла нежная улыбка. О чем или о ком вы мечтали?
Она ответила ему с тем же лукавством:
— А если я скажу, что о вас, господин губернатор, вы обвините меня в кокетстве и лицемерии? Между тем это именно так. Я думала о Золотой Бороде, который когда-то взял меня здесь в плен, привел на борт «Сердца Марии», а затем передал одному из людей отца д'Оржеваля, которому было поручено доставить меня в Квебек.