Цикл романов "Анжелика" Компиляция. Книги 1-13" (СИ)

Она приняла дружбу Северины и обрадовалась предстоящему путешествию.
Сегодняшним утром они должны были отправиться вместе на прогулку; ведь предстояло столько всего увидеть и в порту, и в городе с его складами, магазинами и лавками, заваленными товарами.
Анжелике почудилось, что она слышит голоса. Выглянув из окна, она в самом деле увидела на углу улицы Северину, ведущую за руку ее дочь. Их сопровождал высокий молодой человек, одетый по здешней пуританской моде в черное, ноги которого были, однако, обуты в сапоги с отворотами, а голову покрывала не лишенная элегантности широкополая шляпа с пером. Они о чем-то оживленно говорили и, как показалось Анжелике, на французском языке, который нечасто можно было услышать в Салеме.
  
Глава 4
 
Внизу хлопнула дверь, и раздался голос Северины:
— Госпожа Анжелика! Мне сказали, что вы остановились у леди Кранмер, и я привела к вам француза, вашего земляка, который утверждает, что знаком с вами.
Заинтригованная Анжелика вышла на площадку. В вестибюле было полутемно, и она не смогла ясно различить черты лица вновь прибывшего. Молодой человек снял шляпу и обратил к ней длинное, угловатое и бледное лицо, которое она не узнавала, но которое будило в ней смутные воспоминания. Увидев ее, он воскликнул;
— О! Мадам дю Плесси Бельер, так это вы! Я не мог этому поверить, несмотря на полученные сведения и проведенные мною розыски, подтверждавшие ваше пребывание в Америке.
В два прыжка он одолел лестницу и, опустившись перед ней на колено, с горячностью поцеловал ей руку.
Анжелика пребывала в замешательстве. Кто же этот молодой человек, обращавшийся к ней по имени, которое она некогда носила в Версале, занимая там почетное место среди знатнейших придворных дам?
Он встал с колена. Высокий, худой, нескладный, он был выше ее на целую голову.
— Неужели вы меня не узнаете? Меня зовут Натаниэль де Рамбург, — и так как она все еще колебалась, — ваши владения соседствовали с вашими в Пуату. В детстве я играл и проказничал с вашим сыном Флоримоном, и с ним осуществил сумасшедшую затею, уехав в Америку — О! Теперь вспоминаю, — тут же отозвалась она. — Какая встреча, мой бедный мальчик!
Имена, знакомые слова слились в едином полузабытом образе, чтобы вспыхнуть затем в отзвуке галопа пары лошадей, мчавшихся сквозь листву парка дю Плесси, услышанного ею тревожной глухой ночью.
Она покачнулась и села.
— Натанаэль! Ну, конечно же! Узнаю!.. Садись же. Она мгновенно освоила это обращение на «ты», к которому прибегала, общаясь с бледным подростком, уже тогда «длинным, как день без завтрака», по выражению Барба, и который вечно увязывался за двумя ее отпрысками, Флоримоном и Кантором, когда они жили в Плесси. Они называли его своим «хвостиком», нередко докучавшим им, которого они отваживали, подвергали бесконечным унижениям, гнали от себя, чтобы затем милостиво позволить возвратиться, как только речь заходила о снаряжении какой-нибудь военной экспедиции или организации заговора против «взрослых».
Поместье Рамбургов в самом деле граничило с имением дю Плесси. Они принадлежали к очень древнему роду, примкнувшему к Реформации во время первых проповедей Кальвина. Гугеноты на протяжении трех поколений, разорившиеся, многодетные — Натаниэль был старшим из восьми или десяти детей, — пылко религиозные, они обладали всем, чтобы навлечь на себя несчастья, гонения, трагедию. В то последнее лето, проведенное ею в Плесси, Флоримон и Натаниэль часто виделись друг с другом, без устали играя в заговорщиков.
— Он был таким красноречивым, этот Флоримон, — вспоминал со смехом молодой человек, — таким выдумщиком и таким уверенным в себе, что я неудержимо тянулся к нему!
Анжелика вновь опустилась в кресло с высокой спинкой. Ей требовалась минута передышки, чтобы переварить эту новость.
— Дорогая, — обратилась она к Северине, обеспокоенной ее состоянием, завари, пожалуйста, пассифлору и принеси мне чашку этого настоя. Мешочек с травой лежит в моей аптечке.
 
Подогнув под себя длинные ноги, посетитель расположился на обтянутом ковровой тканью «квадрате» — разновидности набитой конским волосом банкетки, которыми щедро меблировали жилища. Анжелика не могла прийти в себя от удивления, видя его перед собой. Этот призрак! Более того, оставшийся в живых!
Встретившийся с ней после долгой разлуки, Флоримон ни разу ни словом не обмолвился о своем приятеле; сама же Анжелика, вспоминая о нем, всякий раз давала себе обещание как можно подробнее расспросить сына о его попутчике.
Но потом забывала, неизвестно почему полагая, что юные искатели приключений расстались друг с другом до отплытия.
И вот он в Америке. Что произошло с ним за эти годы, если не считать того, что он вытянулся до неприличия?
Наблюдая за ним, Анжелика отметила, что он был привлекательнее своего отца, бедного Исаака Рамбурга, такого же худого и высокого, однако широкогрудого, который умер, отчаянно дуя в рог на верхней площадке донжона, тщетно взывая о помощи себе, гугеноту, покинутому в сердце собственной провинции, оставленному на растерзание королевским драгунам, «этим обутым в сапоги миссионерам».
В ее ушах до сих пор звучали взлетающие над лесом призывы охотничьего рога, в то время как первые языки пламени вырывались из окон горящего замка Рамбургов.
Взволнованная, она отметила про себя, что молодой человек скорее всего не знал, что случилось с его близкими. Он говорил о них в настоящем времени.
Анжелика почувствовала, что не сможет ошарашить его вестью о гибели всей семьи и изложить обстоятельства преступления, совершенного в Старом Свете, после рассказа о тех, что творились в Новом Свете, о которых она услышала сегодняшним утром на совете пресвитерианских пасторов.
И вот при одном лишь воспоминании о них невралгическая боль, глухая и неопределенная, гнездившаяся, как ей казалось, в области поясницы, вновь заявила о себе. Охваченная новыми заботами, она все же непрестанно возвращалась мыслями к берегам Салема, продуваемым необузданным ветром, разгонявшим клочья морской пены, крикливым птицам, покинувшим непроходимые леса, к узким полям, разделенным ухабистыми дорогами Пуату во Франции, где произошло и сколько еще произойдет скрытых трагедий, порожденных религиозной нетерпимостью. Огромный океан разделял их.
— Следует признать, что тем летом нам с Флоримоном было ой как невесело в Плесси, — рассказывал Натанаэль де Рамбург. — Вы не припоминаете? Солдатня кишела повсюду, в том числе и в ваших поместьях, хотя вы и не были протестанткой. А этот… как его… Монтадур, их командир, который всеми там помыкал — католиками и протестантами, дворянами и плебеями, — какой жуткий тип! Какое страшное время!
Вошла Северина, неся на маленьком серебряном подносе дымящуюся чашку с двумя ручками. Она неодобрительно взглянула на гостя, раздражавшего теперь ее своим присутствием, как казалось ей, утомлявшего Анжелику, на лице которой она читала беспокойство.
Она была польщена, когда он подошел к ней на одной из улиц Салема. Молодой француз, знатного рода, гугенот, как и она (такое случалось нечасто), однако заметив, как осунулась Анжелика, она догадалась со свойственной ей прозорливостью о несвоевременности этого визита и теперь думала лишь о том, как выставить его за дверь.
— Выпейте этого горячего настоя, мадам, вам полегчает, — сказала она решительным тоном. — Вы говорили, что горячее лучше утоляет жажду, чем холодное. А потом прилягте ненадолго и отдохните.
— Пожалуй, ты права, Северина. Милый Натаниэль, время обедать. Оставьте нас без всяких церемоний и возвращайтесь ближе к вечеру. Мы поподробнее обо всем поговорим.
— Дело в том, — сказал он, нерешительно выпрямляясь, — что я не знаю, куда пойти пообедать.
— Отправляйтесь в порт и купите себе фунт жареных креветок, — подскочила к нему Северина, подталкивая его к двери. — Или сходите в таверну «Голубой якорь»: его хозяин — француз.