"Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)

Побледневший Биркхард с поклонами попятился к дверям.
Весь день он пребывал в тревожном смятении. Он, старый, опытнейший боярин и советник конунга рузов, много лет открыто и напористо убеждавший рузскую знать в необходимости самых тесных и самых дружественных отношений с русами, позволил себе тяжко оскорбить самого Олега, усомнившись в его словах. Если бы не хитросплетения Хальварда, не убеждение самого народа рузов, в слепой жажде мести ухватившегося за подброшенную тем же Хальвардом ни в чем не повинную жертву, не опасный разрыв с могущественным Хазарским каганатом, не погребальный костер Берсира, он бы без малейших колебаний принял слова конунга русов. Если бы… Сегодня он оказался не готовым к этой новости просто потому, что воспринял ее как последнюю хитрость опального Хальварда, каким-то образом внушенную им Олегу. Он все время со страхом ожидал известия, что оскорбленный Олег покидает землю рузов, что означало бы окончательный разрыв с могучими русами. И тогда станет вполне вероятным смертельно опасный союз с рогами, с которыми нет общей границы, которые далеко, у которых, как дошло до него, в Киеве погиб свой Берсир от руки христианина. Такой союз мог вынудить русов к военным действиям, поскольку Старая Руса лежала совсем рядом, и… И достаточно одной дружины прибывшего с посольством Зигбьерна, чтобы рузы навсегда утратили свою и без того весьма ущербную независимость. Этого нельзя было допустить, невозможно, и, значит, оставалась только одна, последняя надежда, вовремя подсказанная Донкардом. Даже если роги лишь удивленно пожмут плечами, ему, возможно, удастся сорвать крайне опасное сближение с ними. А коли так, значит, действовать завтра надо грубо. Оскорбительно грубо: пусть они не подтвердят слов Олега, зато он, Биркхард, навсегда разрушит наметившийся союз.
  
Днем в летней приемной палате конунг рузов Берт принимал послов и дары. Правда, сил у него хватило только на приветственную речь, после чего он удалился, сославшись на недомогание. В качестве знака своего присутствия он оставил трясущегося сына, которому говорили речи и пред которым слагали дары, но на самом-то деле прием вел Биркхард. Несмотря на возросшее число врагов, чина своего он лишен не был не столько потому, что конунг Берт все еще никак не мог прийти в себя, сколько по той причине, что курган над останками Берсира еще не был насыпан и он считался как бы не захороненным окончательно. Такое положение вполне устраивало Биркхарда именно сегодня, после тщательно обдуманного решения. Поэтому он не ограничивался предписанными обычаем речами, а непременно беседовал с посольствами по вольным поводам, чтобы вопросы, которые он намеревался задать рогам, не прозвучали слишком уж подготовленными.
Первым и по рангу, и по доброму соседству он огласил имя конунга русов. Воздав должное доблестям погибшего, Олег выразил глубокое соболезнование семье конунга Берта и всему народу рузов, и Донкард вместе с Зигбьерном возложили дары к ногам трясущегося юноши. Олег низко поклонился ему и отступил, освобождая путь следующим послам, но Биркхард в нарушение всех правил вдруг заговорил с ним. Справился о здоровье, о делах, о том, как чувствует себя Ольрих, и конунг сразу сообразил, что старый боярин подготавливает почву для вопросов рогам. «Хитер», – с уважением подумал он и начал отвечать подробно на каждый вопрос.
Следующим Биркхард представил посольство Господина Великого Новгорода и после их речей и подношения даров столь же любезно заговорил со старшим боярином. Затем последовало то же самое с послами кривичей и вятичей, и только после этого он представил посланцев Рогхарда, конунга рогов. Выразив соболезнование по поводу гибели Рогдира, он задал вопросы о здравии, погоде, видах на урожай, а в конце сказал:
– Я не один раз бывал в вашей земле, хорошо знаком с Орогостом, могу надеяться, что мы стали друзьями. В прошлый приезд он пригласил меня на охоту, где познакомил со своей дочерью. Очень красивая и разумная девица. Вот запамятовал только имя ее…
– Ее зовут Инегельдой, – с готовностью подсказал ему младший из послов.
– Да, да, Инегельда. Не справил ли Орогост за это время ее свадьбы?
– Она уехала еще в начале лета, – пояснил разговорчивый посол (старший настороженно молчал, не понимая, к чему затеяна эта беседа).
– И куда же?
– По слухам, в Прусские земли.
Лицо Биркхарда неожиданно стало суровым.
– От имени конунга рузов Берта объявляю дочь Орогоста Инегельду отравительницей Берсира и требую ее немедленной выдачи, как гласят о том древние обычаи! – Голос его гремел в притихшем зале. – До той поры, пока это не свершится, никто из рогов да не вступит на нашу землю! Вернуть послам все их дары и немедля выпроводить за пределы земли нашей под усиленной охраной. Устами моими говорит конунг рузов Берт. Да будет так, как он повелел!
  
5
 
Биркхард очень рисковал, осмелившись на столь дерзкий разрыв с рогами без повеления конунга. Но конунг до сей поры не обрел в себе сил и не желал более вникать в какие бы то ни было государственные дела, ссылаясь на недомогание. Гибель единственного, по сути, сына и преемника нанесла ему такой удар, что мысль последовать за Берсиром тем же образом и с теми же мучениями постепенно все более овладевала его вдруг одряхлевшей душой, достигнув такой убедительной силы, что он продолжал жить для того лишь, чтобы отметить сороковой день, отдать последний поклон, а затем поднять кубок с ядом. Его отстраненность от дел и оживила те силы, которые были по тем или иным причинам недовольны дружескими и почти братскими отношениями с русами. Их было немало, Биркхард считался в известной мере повинным в гибели Берсира, и союз с рогами казался почти предрешенным. Но появление в день сороковин самого конунга Олега, да еще неспроста прихватившего с собой вождя наиболее грозной дружины русов Зигбьерна, заставило их покуда помалкивать, выжидая, когда же столь многозначительное посольство удалится восвояси, исполнив последний долг.
В тот день, когда произошло дерзкое изгнание рогов, коснувшееся, как и полагалось в те времена, не только посольства, но и множества ни в чем не повинных торговцев, переселенцев, ремесленников, Биркхард предпочел не появляться и не давал о себе знать вплоть до вечера. А вечером его домоправитель лично доставил Донкарду особо запеченных рябчиков, начиненных черемшой и брусникой, шепнув:
– Завтра конунг Берт примет конунга Олега. Мой господин боярин Биркхард просил напомнить о неожиданности.
Неожиданность была подготовлена, Биркхард умудрился уговорить своего конунга лично встретиться с Олегом, и Донкард вздохнул с облегчением. Альвена пребывала на женской половине, приглядываясь к юной дочери конунга Берта, все шло, как он задумал, почему он и пришел к конунгу Олегу с преподнесенными рябчиками в добром расположении духа.
– Зачем нам что-то обещать, если Биркхард выгнал рогов с этой земли? – с неудовольствием заметил конунг. – Они и так вынуждены теперь исполнять нашу волю.
– Да, мой конунг, нашу волю исполняют многие, – спокойно сказал Донкард. – Но из всех многих только рузы имеют выход на великий торговый путь в Хазарию по реке Волге.
– И ты думаешь, что они вручат нам ключи от этого пути?
– Они вручат нам свою землю, как приданое за этой девочкой. Кстати, ее зовут Бертой.
– Родовое имя. Ну и что из того?
– Берта – значит лучшая.
– Вместо того, Донкард, чтобы объяснять мне значение древнегерманских имен, ты бы подумал, что будет с Нежданой. Я не могу выдать ее за славянского князя, кем бы он ни был, потому что в приданое я отдам самого себя. Ты думал об этом? Мне так не кажется.
  
– Думал, мой конунг. Рядом с тобой сидит великий воин. Неужели даже ему, своему ровеснику и другу детства, ты не отдашь своей любви вместе с Нежданой?
Зигбьерн невольно встал. Предложение было неожиданным, воспитанница конунга, став его женой, возносила его на уровень самого Олега, но он испытывал сейчас скорее растерянность. Во-первых, он знал Неждану с детства, она превращалась в девушку на его глазах, но он до сей поры не ощущал в ней этой девушки, потому что Олег затратил уйму усилий, чтобы вселить в нее юношу. И дело было не только в том, что она отлично владела мечом и ловко управлялась с лошадьми, но и в том, что ее душе скорее стала свойственна мальчишеская удаль, нежели женское смирение. Кроме того – и в этом заключалось «во-вторых», – Неждана была славянкой, а Зигбьерну с детства внушали, что славянские жены на редкость самостоятельны и непокорны. Было еще и третье, в чем он, правда, не сознавался самому себе, но подспудно чувствовал: гибкий и изощренный ум Нежданы куда сильнее его могучей прямолинейной простоватости. И поэтому он скорее испугался, чем возрадовался, что не ускользнуло от прозорливого Донкарда.