"Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)

Он прибыл в занятую Хальвардом усадьбу днем, надеясь застать хозяина врасплох. Однако застать Хальварда не подготовленным к встрече было невозможно, хотя бы потому, что боярин ради этого и плел свою паутину. Кто проявляет нетерпение, тот рано или поздно вынужден будет коснуться его причин, и Хальвард встретил внезапного гостя со всеми подобающими почестями. Вежливо справился о здоровье, лично проводил князя в уютные покои и приказал подать напитки и легкую закуску, поскольку до обеда было еще далеко.
  
Обстановка располагала к неспешной дружеской беседе. Поговорили о погоде, посетовали на скупые и скатные дожди, грозящие засухой и неурожаем, особенно пугающим при наплыве войск на и без того небогатую хлебом землю кривичей. Разговор вел хозяин, высокий собеседник лишь поддакивал, мучительно опасаясь ловушки и не почувствовав вовремя, что уже угодил в нее. Надо было немедленно перевести разговор на нахлынувшие войска, обсудить обещание конунга Олега о поставке припасов, попросить у Хальварда содействия… Но об этом он вспомнил позднее, когда вспоминать было уже бессмысленно.
– Прежде хлеб шел с юга, с Северских и Киевских земель, – почему-то решил он сообщить. – А теперь… С весны не было ни одного каравана, и боюсь, что…
– Как? Разве не через Полоцк пошел кривичам хлеб из земли пруссов? – Хальвард изобразил искреннее изумление. – От кого-то из твоих бояр, князь Воислав, я слышал о первом караване рогов. Разве ты не встречал его? Да, ты же был занят переговорами с нашим послом воеводой Перемыслом.
Вот тут-то и подвела Смоленского князя плохо освоенная им хитрость. Слишком близко, совсем рядом с собой он увидел распахнутый настежь зев ловушки, но вместо того, чтобы попытаться закрыть его, решил слукавить, обойти, не подумав, что ступает на ловчую яму.
– Да, да, но не по этой причине, не по этой. – Он загадочно улыбнулся, даже подмигнул. – Первый караван всегда привозит мне подарки, а в тот раз…
– Если ты намекаешь на любовные утехи, то получается, что, насладившись ими, ты передал уже замутненный источник воеводе Перемыслу в качестве дара. Как же ты осмелился отдать моему конунгу не девственницу, князь Воислав?
– Нет, что ты, что ты! – всполошился окончательно запутавшийся Воислав. – Я знаю обычаи, чту их, поверь. Просто… Голова у меня закружилась, боярин. Но она чиста. Чиста, готов поклясться!
Хальвард молчал, холодно глядя на него.
– Признаюсь, я колебался, выбирая достойный дар для конунга Олега, – продолжал лепетать князь. – Надеюсь, ты меня понимаешь, боярин, но оставим этот разговор. Другое меня беспокоит. Ходят слухи, что в Старой Русе что-то произошло. Я ведь знавал Берсира, добрый был молодец. Что же с ним случилось?
– Берсир отравлен, – помолчав, сказал Хальвард. – И знаешь, кто приготовил для него яд? Инегельда. Тебе ведь знакомо это имя, князь Воислав?
– Разве?..
– Ты несколько дней любовался ею, не смея даже прикоснуться. Кто же повелел тебе передать ее конунгу Олегу?
– Я делаю только то, что желаю делать. – Воислав гордо выпрямился в кресле. – И не тебе, боярин Хальвард, задавать мне подобные вопросы, не забывайся.
– Вопросы задает палач, – жестко сказал Хальвард и встал. – А ты, князь, пока поразмышляешь над ответами.
– Как смеешь ты, боярин, из-за какой-то рабыни…
– Инегельда – дочь Орогоста, – весомо произнес Хальвард. – Я никому не доверял этой тайны, но ты не успеешь передать ее другому. Ахард!
– Стража! – закричал князь. – Стража, ко мне!
Вместо стражи вошел Ахард.
– Твои люди, князь, уже обезоружены. Отдай мне меч. – Поскольку Воислав продолжал сидеть, подавленный быстротой и решительностью грозного боярина, Хальвард сам выдернул его меч и отбросил. Обронил, не спуская сурового взгляда с Воислава: – В темницу. Приковывать не надо, но ты отвечаешь за него, Ахард.
Ахард молча вел растерянного князя через многочисленные узкие и темные переходы в далекий прируб, в подвалах которого была устроена хорошо охраняемая темница. Верный подручный Хальварда сам побеспокоился о ней, пока его хозяин развлекал смоленских бояр беседами. «Пропал, – обрывками, но почти равнодушно думал Воислав. – Охрана задержана. Дружина не знает. И никто не знает, где я…»
Как ни странно, он не испытывал страха, поскольку и в мыслях не мог допустить, что Хальвард осмелится передать его в руки палача без ведома Олега. Он полагал, что эти угрозы и даже само его задержание есть всего лишь способ добиться каких-то уступок, каких-то обещаний, каких-то действий, в конце концов. И был совершенно убежден, что уже в следующей беседе Хальвард откровенно скажет ему, что от него хочет услышать конунг, а конунг, в свою очередь, повелит немедленно отпустить его, а уж затем прибудет для делового разговора. И поэтому шел за Ахардом почти спокойно, поглядывая по сторонам в надежде увидеть кого-либо из местной челяди, чтобы жители города хотя бы знали, где находится их князь. Но попадались ему только одни русы, и лишь в глухом переходе он скорее угадал, чем увидел кого-то, поспешно отступившего в темноту. И прошептал наугад:
– Найди Урменя…
  
4
 
Отстранив от власти Смоленского князя, Хальвард действовал быстро, по хорошо продуманному плану. Еще не заскрипели засовы темницы, в которую был водворен Воислав, как в город вступила вторая по силе и значимости дружина русов, руководство которой взял на себя лично Хальвард, поскольку ее законный вождь воевода Перемысл уже отбыл к радимичам. Охрана княжеского дворца была разоружена, челядь разогнана, и в него тут же перебрался Хальвард, оставив прежнюю усадьбу с превращенными в застенки прирубами и подвалами в распоряжение верного Ахарда. Одновременно русы начали захват всех смоленских бояр, доставляя их Ахарду, который лично сопровождал каждого задержанного в предназначенное для него место заточения, задвигал засовы и ставил к закрытым дверям охранника. Кое-где не удалось обойтись без схваток, но славянские воины были разобщены, остались без вождей и воевод, а потому и сопротивление их было краткосрочным. Само население Смоленска не сопротивлялось, поскольку не успело осознать, что происходит, и к вечеру все затихло. Переворот был завершен, и Хальвард, весь день метавшийся по городу, мог торжествовать победу, смысл которой был понятен только ему одному. Он велел накрыть ужин в парадных покоях князя Воислава, когда доложили, что прибыл боярин Годхард.
– Гость к столу – к удаче дома! – радостно сказал Хальвард, обнимая друга и побратима. – Уж если ты избавился от славянской бороды и вернул себе чуб руса, вопросы ни к чему.
– Я исполнил твое повеление, брат Хальвард.
– Просьбу, брат Годхард, всего лишь просьбу. Мы оба только исполняем повеления конунга. Даже тогда, когда он их еще не успел высказать. Поднимем заздравные кубки. С возвращением, брат Годхард!
Они согласно осушили кубки и принялись неторопливо закусывать. Хальвард очень хотел, чтобы его друг и побратим начал рассказ, не ожидая расспросов, но Годхард был хмур и задумчив и говорить не торопился. Хальвард догадывался, что послужило причиной этого молчания, и раздражение медленно вползло в его душу.
– Христианин погиб? – отрывисто спросил он, поскольку Годхард упорно не стремился начинать разговор.
– И не один он. Я слышал рыдания Киева, отплыв на доброе поприще.
– Слышал? – Хальвард в упор посмотрел на побратима. Взгляд должен был выразить недоумение, но в нем читалось недовольство. – Ты обязан был видеть.
– Я обязан был подготовить убийство Рогдира, – сухо напомнил Годхард. – Рогдир убит, судя по зверствам дружинников Аскольда.
  
– А где был ты, брат Годхард, в это время?
– Поднялся вверх по Днепру и отстоялся там. Я не люблю лишней крови, а ее пролилось столько, что мне всегда будет казаться, будто она обрызгала меня.
Он почему-то вспомнил о семье христианина, которую вовремя вывез из Киева и высадил в земле радимичей. Сейчас он ощутил свое доброе дело как тепло, согревшее захолодавшее сердце, и понял, что никогда не скажет об этом другу и побратиму, от которого до сей поры ему ничего не приходилось скрывать. Хальвард чувствовал его напряженное состояние, но считал, что виной тому непонятный для Годхарда переворот в Смоленске, и решил переждать, переведя беседу в иное русло.