"Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)

– Голова убийцы будет отделена от туловища через сорок дней! – громко возвестил старец. – Сколько жертв требует твоя оскорбленная тяжким предательством душа, Берсир?
Он вновь коснулся жезлом мертвых уст, высоко вскинул его и грозно указал на хазар, тащивших повозку:
– Мужчину и женщину!
Раздался дикий женский крик. Помощники палача схватили первую попавшуюся под руку пару. Сверкнули ножи, крик сменился стоном и хрипами. Помощники подхватили еще бьющиеся в агонии тела и, раскачав, бросили в погребальную лодью к ногам мертвого сына конунга.
  
– Уберите убийцу от погребального костра, – возвестил жрец. – Душа великого воина рузов оскорблена ее присутствием.
Помощники забросили тело Закиры в повозку, чудом оставшиеся в живых хазары вновь впряглись в нее и потащили от лодьи, понукаемые угрожающе щелкающими бичами.
И опять воцарилась тишина, пока не замер скрип тяжелых несмазанных колес. Потом жрец поднял жезл.
– Скоро твоя душа отойдет от нас с дымом погребального костра, и великий Перун дарует ей вечно блаженную охоту в своих бесконечных угодьях. Но негоже сыну конунга охотиться одному, подобно славянскому татю. Тебе нужны любимая собака и любимый конь, охотничий рог, услада и уход.
Два воина вывели вороного жеребца, третий вел на поводке снежно-белого пса. Следом шли юноша с охотничьим рогом через плечо и две девушки с распущенными волосами. Они не кричали и даже не плакали, только мелкая дрожь сотрясала самую молодую и красивую. Палач сменил топор на длинный, остро наточенный нож и спокойно перерезал горло сначала коню, потом – собаке. Их уложили у кормы прямо на сухие ольховые поленья, палач отложил нож, вынул короткий меч и прошел к середине лодьи, остановившись напротив сурового старца. Старец поднял жезл, и дрожащая, как в ознобе, девушка молча пошла к палачу. Она держалась из последних сил, ей с детства внушали, что слезы и вопли оскорбляют душу покойного, она знала и о судьбе, которая ожидала ее, если возлюбленный погибнет первым, и только это давало ей сейчас силы идти навстречу собственной смерти. Подойдя, остановилась в шаге от палача, медленно подняла богато расшитый нагрудник и закрыла им лицо. И палач, оценив ее мужество, покончил ее жизнь одним точным ударом в сердце. Она коротко всхлипнула, опустила нагрудник и рухнула на колени. Два немолодых дружинника подняли ее тело и бережно уложили в лодью справа от Берсира. Когда это было исполнено, к палачу направился юноша с охотничьим рогом. Он был без головного убора и уже посвящен в воины, о чем свидетельствовал русый чуб на гладко выбритой голове, вздрагивающий при каждом его шаге. Он шел тверже девушки, не стал закрывать лицо и умер такой же быстрой смертью. Воины уложили его слева от сына конунга, и тогда настала очередь служанки. У нее хватило сил дойти до палача, но их недостало, чтобы встретить смерть молча. Она вдруг закричала, и верный обычаям палач резко ударил ее лезвием меча по горлу. Крик захлебнулся в бульканьях, кровь толчками била из перерезанного горла, тело сотрясали судороги, и дружинники положили ее к ногам мертвеца еще полуживой.
Обряд был завершен в полной тишине, нарушаемой лишь предсмертными хрипами мучительно умиравшей служанки. Впрочем, это никак не могло ни остановить, ни даже замедлить древних ритуальных обрядов. По знаку жреца из-за черной молчаливой толпы женщин вышли девушки в светлых платьях, с распущенными волосами. Каждая несла охапку можжевельника, которым они и накрыли полную мертвых тел погребальную лодью так, что лишь одна голова Берсира виднелась поверх ароматных ветвей. Подождав, когда уйдут девственницы, суровый старец подал знак, и с четырех концов лодьи вспыхнули факелы. Их несли еще не посвященные в воины мальчики, и было их ровно четыре. «Сейчас все решится», – подумал Донкард.
Мальчики шли строго друг за другом: первый вручил горящий факел жрецу, второй – конунгу рузов, третий – боярину Биркхарду, четвертый… (Донкард считал каждый шаг!) Четвертый факел был вручен трясущемуся брату мертвого Берсира. Это было больше чем поражение: это была пощечина всему народу русов.
– Счастливой охоты, Берсир! – громко провозгласил жрец, первым поджигая погребальный костер.
За ним в строгой очередности то же сделали конунг, его трясущийся сын и старший боярин Биркхард. И как только вспыхнул четвертый язычок пламени, женщины сняли черные платки, распустили волосы и разодрали ногтями щеки. И тогда из их толпы вырвался низкий женский голос: Альвена запела древнюю погребальную песню росомонов – общих предков рузов, русов, рогов и многих иных племен, оттесненных готами в глухие восточные леса и степи Европы.
Жарко пылал погребальный костер под ритмичный грохот мечей, которыми били в щиты воины. Дружина прощалась со своим вождем, вместе с густым дымом улетавшим на вечную блаженную охоту.
  
4
 
Считалось, что душа покойного улетает вместе с дымом, а потому, когда костер разгорелся, когда исчез дым, а от костра повеяло нестерпимым жаром, провожавшие к местам вечной охоты старшего сына конунга стали уходить группами и в одиночку, предварительно отдав последнюю дань: мужчины бросали в огонь можжевеловые ветки, а женщины – клок собственных волос, либо срезанных ножом, либо вырванных с корнями в горестном прощальном исступлении. Ушли дружинники и бояре, почетные гости и послы, а последней ушла семья конунга. До конца оставались только старый жрец, его молодые помощники, следившие за огнем, да немногочисленная почетная стража. Первая часть торжественных похорон была завершена: через сорок дней предстояло лишить убийцу головы, бросив тело на съедение псам, и насыпать курган над прахом и пеплом.
По обычаю всем полагалось очистительное омовение – челядь с утра жарко топила бани. Все шли молча, в великой печали, на ходу разбиваясь на группы согласно рангу и положению. К этому времени Донкард уже успокоился – он вообще отличался редкостным хладнокровием – и думал сейчас о том, что еще не все потеряно, что в присутствии народа, знавшего, где Берсира настигла смерть, было неосмотрительно выделять посла русов среди иных послов и гостей. В жаркой бане конунга мог находиться лишь узкий круг особо приближенных, само омовение заглушало первую, самую острую боль утраты, располагало к воспоминаниям, и Донкард тщательно продумывал слова, с которыми следовало обратиться к осиротевшему отцу.
Однако на повороте к мыльне конунга его поджидал молодой гридин, почтительно, но твердо заступивший ему дорогу.
– В чем дело? – нахмурился Донкард. – Знаешь ли ты, кого останавливаешь?
– Не гневайся, великий посол боярин Донкард, я лишь исполняю повеление своего конунга. – Гридин прижал руку к сердцу и низко поклонился. – Я укажу тебе тропу в другую мыльню.
Конунг рузов избегал разговоров с послом Олега, и это весьма встревожило Донкарда. Моясь в незнакомой ему баньке среди второстепенных бояр, он был свободен от бесед, вспоминая весь ход похорон, расстановку людей и послов. Да, он стоял на шаг впереди, на почетном месте, указанном ему Биркхардом. Но за его спиной и, главное, правее него стояли два посла рогов. Тогда он мало уделил внимания им, поскольку лично никого не знал, но теперь, сложив все отдельные кусочки воедино, понял, что ему весьма красноречиво показали возможную смену отношений, откровенно намекнув, что смертельно обиженные рузы готовы на союз с заклятыми врагами Олегова Дома. Правда, его дары приняли с благодарностью, но принимал их не конунг, а Биркхард, давно известный своими прорусскими настроениями. Он же и поставил Донкарда впереди других послов, и старый советник понял, что Биркхард не разделяет склонности своего конунга к союзу с рогами. Это была еще не надежда, но ее тень, и, следуя за нею, можно было найти способ разрушить опасное для Старой Русы сближение пограничных с нею племен. И, обдумав все, Донкард почти успокоился: оставалось проверить основную догадку и, если она подтвердится, действовать с настойчивой осторожностью.