"Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)
– Страшноват.
– Я исполнил клятву. Отдай мне меч и отпусти с миром. Теперь мне надо исполнить клятву, данную конунгу Рюрику.
– Клятва есть клятва.
Славянин ослабил аркан, и Дитмар тут же сбросил его на траву.
– Верни меч. Мне далеко шагать.
– Меч – в обмен на голову палача.
– Но я же не смогу вернуться к Рюрику!
– Это – твоя забота, потому что ты и так не можешь вернуться. Даже с обещанной головой.
– Почему? – настороженно спросил Дитмар.
– Потому что ты убил своего напарника. Кажется, его звали Виттом? Зачем ты это сделал? Думал замести следы или не делиться наградой, которую получишь от Рюрика?
Дитмар хмуро молчал.
– Витт был опытным воином и вряд ли уступал в силе палачу. Да и преимущество было на его стороне: он ведь нападал неожиданно?
– И все-таки Клест убил его, – угрюмо сказал Дитмар. – Это правда, старик, готов поклясться.
– Поверит ли конунг в твою клятву? Не оказать помощи товарищу в бою – самое тяжкое преступление, которое только может совершить варяг. За это полагается смерть, и Рюрик прикажет поднять тебя на мечи вместо награды. Так что тебе уже не нужна голова палача, тебе хорошо бы сохранить свою.
– Он мне поверит. Поверит!.. – закричал Дитмар. – Кто ты такой, чтобы угрожать мне гневом моего конунга?
– Я – палач, – медленно и как-то очень весомо произнес славянин. – Палачу верят даже конунги: его слово – секира. Жди здесь, я сейчас принесу твой меч.
Сказав это, славянин поднял суму с головой Клеста и неторопливо направился к кустам, равнодушно повернувшись широкой спиной к Дитмару. Секунду помедлив, варяг выхватил нож из-за голенища, в два прыжка настиг славянина, уже занеся оружие. Славянин резко обернулся, ударил Дитмара в лицо тяжелой мокрой сумой и тут же вонзил в его сердце собственный отточенный нож.
Глава восьмая
1
Утром посланец известил Хальварда, что воевода Перемысл, только что вернувшийся из Смоленска, желает прибыть к нему для важного разговора. Желание это было несколько неожиданным в устах молчаливого славянина, всегда подчеркнуто державшегося на расстоянии от забот Хальварда, что придавало просьбе о свидании особый вес. Хальвард продумал предстоящую беседу, решил, что она непременно коснется Сигурда, как прямого помощника Перемысла, и считал, что полностью подготовился к встрече. Сигурд мог счесть для себя оскорбительным способ, при помощи которого его побратали с Урменем, пожаловаться послу, и Перемысл, со свойственным ему прямодушием, вероятнее всего, шел требовать объяснений.
Вопрос был достаточно щепетильным, здесь нужны были осторожность и выжидательный подход. Хальвард понял это. Пришел Перемысл, и они, обменявшись должными приветствиями, уселись для беседы. Однако на все его расспросы о Смоленском посольстве воевода отвечал кратко и только то, что было известно решительно всем. И все же наблюдательный Хальвард быстро приметил особую тревогу, которую, впрочем, Перемысл и не пытался скрывать, и решил зайти с другой стороны.
– Я слышал, что Сигурду пришлось кого-то убить, выручая Урменя из беды, воевода Перемысл?
– Двоих, – кратко ответствовал, воевода, показав два пальца для большей убедительности.
– Двоих с искалеченной десницей? – Хальвард не смог скрыть удивления, подумав, что его соглядатаи явно недооценили боевую хватку юного варяга.
– У него был добрый знахарь, – произнес Перемысл и, помолчав, неожиданно решил развить эту тему. – Женские руки творят чудеса, боярин.
– Да, – согласился Хальвард, лихорадочно соображая, зачем же все-таки пожаловал воевода.
– Вот это-то меня и тревожит, боярин, – озабоченно вздохнул Перемысл. – Князь Воислав послал в дар конунгу Олегу именно такие руки.
– Девицу?
– Да.
– Славянку?
– Германку. Говорит, что не помнит, откуда родом. Зовут ее Инегельдой.
– Ты говорил о ней конунгу?
– Я говорю о ней тебе.
– Тогда очень прошу доставить ее ко мне для беседы, воевода.
– В сенях ждет, – произнес Перемысл, вставая. – Я пошел, дело сделано. Жди, боярин, сейчас приведут.
Откланялся и вышел, и почти тотчас же ввели Инегельду, с головой укрытую легким покрывалом. Сопровождавшие ее сразу удалились, без всяких слов оставив девушку у порога. Хальвард делал вид, что по горло занят, рассматривая первый попавшийся свиток и бросая поверх него короткие взгляды. Девушка стояла там, где ее оставили, не шевелясь и, кажется, не дыша. «Раба? – подумал боярин. – Если нет, то тебя неплохо подготовили ее изображать».
– Сними покрывало.
Инегельда перебросила покрывало за голову, на плечи, и в покоях как будто стало светлее от теплой волны ее золотых волос. Этого Хальвард не ожидал и, опустив свиток, теперь разглядывал ее уже в упор. Она продолжала стоять совершенно неподвижно, ни разу не подняв на него глаз.
– Имя?
– Инегельда.
– Я спрашиваю о полном имени. Твоем и твоего рода.
– Рабыни не имеют рода, господин.
«Если ты и вправду рабыня, то готовили тебя в наложницы», – продолжал размышлять Хальвард. И спросил:
– Откуда ты?
– Из земли пруссов. Отдали в рабство за долги отца. Вот и все, что я о себе знаю.
– Имя твоего хозяина?
– Последнего звали Эвальд.
«Эвальд – “законный господин”, – перевел с древнегерманского Хальвард. – Может и не быть личным именем».
И спросил:
– А первого? Второго, пятого? Назови всех.
– Было только двое. Первого не знаю, была слишком мала. У Эвальда прожила десять лет.
– Тебя учили?
– Танцам, пению, языкам, хорошему обхождению.
– Какие языки знаешь, кроме древнегерманского?
– Славянский. Няня была славянкой. Ее имя – Смирена.
– Эвальд продал тебя купцам?
– Нет, господин. Его усадьбу захватили балтийские даны. Была битва. Многих убили, а меня не тронули и вскоре продали двинским купцам.
– Оставив девственницей?
– Я невинна, господин, – тихо сказала Инегельда. – Невинность стоит во много раз дороже.
– И это подсчитали датские викинги? – усмехнулся Хальвард. – Ложь труднее правды: ее приходится запоминать.
Он сказал наугад, но по тому, как чуть дрогнули длинные ресницы, понял, что попал в цель. Размышляя, походил по комнате. Инегельда по-прежнему стояла не шевелясь, скромно потупив глаза.
– Сядь.
Она послушно села на край скамьи, положив руки на плотно сжатые колени. Хальвард оценил положение рук, посадку и в особенности прямую спину девушки: в этом проглядывала порода, этому невозможно было обучить. Не только сама Инегельда – все ее бабки и прабабки сидели именно так, как сидела она, не сутулясь и не напрягаясь.
– Ты знала, что тебя отдадут князю Воиславу?
– Нет, господин. Меня просто ввели в его покои.
– И он не воспользовался твоей невинностью?
– Нет, господин. Я…
Инегельда неожиданно замолчала. Хальвард подождал, но молчание затягивалось, и он спросил:
– Ты что-то хотела сказать?
– Я… Я была очень удивлена.
– Я тоже, – со всей возможной простотой согласился боярин. – Это необычно, правда?
– Так мне показалось.
– А потом тебя передарили. Тебе известно, кому?
– Нет, господин.
– Князь Воислав отдал тебя в дар конунгу Олегу.
– Конунгу Олегу?
Инегельда на миг взглянула, и Хальварду показалось, что во взгляде ее мелькнула растерянность. Но она тут же прикрыла взгляд ресницами.
– Ты не знала об этом?
– Разве вещи говорят, кому ее завтра подарят? – В голосе Инегельды слышалась горечь, но она быстро справилась с собой. – Я должна была бы догадаться: прислуживающие мне женщины много говорили о великом вожде русов.
– Ты любишь болтать с женщинами?
– Я выросла среди них.
– Пока поживешь с ними.
Он кликнул гридина, что-то шепнул ему, и гридин тотчас же удалился. Хальвард больше не говорил с девушкой, но, сев в кресло, уже не спускал с нее глаз. И за все это время ресницы Инегельды ни разу не дрогнули.