"Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)

— Там было три корпуса, — сказал Чогдар. — Но был и лучший из лучших — Субедей-багатур. Он один стоит трех туменов.
— Добрый воин?
— Ясная голова всегда думает за противника. У него была особенно ясная голова, но русские его не интересовали Он отправил в Киев послов, и киевские князья совершили роковую ошибку, убив их.
— Мы часто убиваем послов, чтобы тот, кто послал их, понял, что мы его не боимся.
  
— Посол — всегда гость, великий князь, — с подчёркнутой весомостью произнёс Чогдар. — Кочующие в степях не прощают убийства гостей — так завещал сам Чингисхан. Вот почему все князья, принявшие это решение, или уже казнены или будут казнены.
— Однако Киев ещё не пал.
— Он будет стёрт с лица земли. Никогда не убивай послов, великий князь
— У нас другие законы.
— Законы диктуют победители. Только победители.
В голосе Чогдара все более отчётливо слышались нотки надменного превосходства, столь свойственного монголам. Ярун почувствовал это и тут же перехватил разговор:
— Я был сбит с коня в первой же атаке бродников Половцы устроили такую тесноту и свалку, в которой невозможно было устоять. Не знаю, кто ударил меня ножом в спину, а только я упал не на землю, а на Чогдара. Его ещё раньше сбили сулицей, и он был без сознания. Сверху валились кони и люди, убитые и раненые, и мы оказались под горою трупов. Дышать стало нечем, и если бы очнувшийся Чогдар не разрезал застёжки на моей броне, я бы не сидел сейчас перед тобой, князь Ярослав.
— Почему ты спас своего врага? — спросил Ярослав.
— Нашими врагами были половцы, великий князь, — пояснил Чогдар. — И не я спас Яруна, а он спас меня. Я успел только разрезать его застёжки и потерял сознание. Он вытащил меня из-под трупов и вернул мне жизнь.
— Значит, битву проиграли половцы? — Князя не интересовали подробности.
— Битву проиграли наши князья, — вздохнул Ярун. — Они опять дрались каждый за себя и выронили сражение из рук. И сейчас они воюют каждый за свой удел, и нас будут бить поочерёдно, пока кто-нибудь не сломит их самоуправства.
— А теперь скажи мне, татарин, почему Батый пришёл на мои земли? Наших полков не было на Калке.
— Я могу только думать, но не знать, великий князь, — с достоинством ответил Чогдар. — Но думать могу, потому что пять лет проскакал рядом со стременем самого Субедей-багатура. И я думаю, что эта война не против твоих земель.
— Но Батый привёл тьмы-темь именно сюда, в за-лесские княжества! Как ты это объяснишь, опираясь о стремя своего Субедея?
— Насколько я понял из рассказов их проводников бродников, Бату-хан привёл на твои земли всего три тумена. Тридцать тысяч конников.
— Не верю! — Ярослав с силой ударил кулаком по столу, подпрыгнули чаши, пролилось вино из кубков. — Чтоб тридцать тысяч смогли в два зимних похода пожечь Рязань, Владимир, Суздаль, Москву и ещё десять городов? Да ещё разбить моего брата на Сити? Не верю!.
— Они умеют воевать, — чуть улыбнулся Чогдар. — Они никогда не ждут противника, а бросаются в бой первыми, выпуская тысячи стрел. Но и эта атака — всегда видимость. Субедей-багатур учил, что победа достаётся тому, кто обошёл противника и замкнул кольцо. Бату-хан шёл через твои земли, великий князь, чтобы замкнуть кольцо в войне с половцами.
— И это тебе наболтали бродники? Чогдар чуть пожал плечами:
— В твоей земле нельзя пасти конские табуны. Зачем степняку земля, если по ней нельзя кочевать?
— Значит, Батый шёл к половцам в тыл?… — Ярослав вздохнул, горестно покачав головой — Ты подтвердил мои мысли. Я тоже считал это набегом и умолял моего брата без боя пропустить татар. Но он был очень горд, упокой, Господи, его мятежную душу…
4
Во время позднего застолья разговор не сложился так, как хотелось Ярославу, а потом вообще ушёл в сторону, утеряв смысл воинской беседы, и князь был им недоволен. Может быть, поэтому и спал плохо, хотя никогда на бессонницу не жаловался, да и в молельне часто впадал в дрёму. А. тут сон вообще пропал, и мысли, горькие и тревожные, в безостановочном хороводе кружились и кружились в затуманенной усталой голове.
Кружились вокруг одного и того же, хотя князь изо всех сил старался не думать о том, что более всего тревожило его душу. Новость, ради которой Ярун пришёл к нему, ошеломляла, беспокоила и мучила настолько, что Ярослав долго не решался коснуться её, потому что раскалённой до белого каления представлялась она. У него было много сыновей, смелых и весёлых, задумчивых и безмятежных, горячих и уравновешенных, но живших покуда в мире и согласии, исполняя суровый отцовский наказ. Но объявился новый сын, рождённый от незаконной любви, но — любви, а не похоти: уж он-то это знал точно, перебрав несчётное количество как весёлых, так и рыдающих. И Милаша рыдала поначалу, а потом — полюбила, и он — полюбил, едва ли не впервые в жизни и полюбил-то по-настоящему. А тут — литовцы…
А тут — Ярун. Ярун не Милашу спас — их дитя он спас, почему и прощён был сразу и навсегда. И сына он признал без колебаний, не мог не признать, но одно дело признать, другое — найти ему место не в сердце своём — в княжестве. А как на нового брата, да ещё и незаконного, сыны посмотрят? Глеб Рязанский в семнадцатом годе пригласил к себе в гости своих единокровных братьев да всех и зарезал за братской пирушкой. Шесть человек зарезал, к половцам сбежал, с ума сошёл да и помер. А там и комета явилась копейным образом Знамение?. Восьмого мая тридцатого года земля затряслась, да так, что церкви каменные расселись, а неделю спустя солнце днём померкло и живое все замерло. Знамение. Грехов наших ради…
А у него грехов — что блох на шелудивой собаке. Половину пленных финнов приказал порешить, голода испугавшись. Сам не видел, как резали их, но уж очень тогда Стригунок старался, гнилая душа. А через день в трясине оступился, и никто ему руки не протянул. Живому человеку руку помощи не протянули, потому что о душу его никто мараться не хотел. Страшно, когда душа, дыхание Божье, в человеке раньше тела помирает…
Ворочался великий князь на перинах, вздыхал, то и дело вставал квасу испить, но потом, слава Богу, задремал. И гостей встретил доброй улыбкой, велел ключнику одеть их подобающим высоким чинам образом и, пожелав поскорее набраться сил, оставил их, сославшись на дела государственные.
Дел и впрямь стало невпроворот. Ведь не только разорённой землёй, но и всем великим княжеством Владимирским занимался теперь он. Похоронами и утешениями, податями и прокормом, торговлей и воспомоществованием осиротевшим. Ничем таким прежде он не занимался, и никакого долга он не ощущал. Он способен был ощущать только власть и все делал для того, чтобы ухватить этой власти побольше. Сталкивал лбами дальних родичей, ссорил близких, отъезжал то в Псков, то в Новгород, откуда его гнали, а он снова лез и снова смущал и только сейчас понял, что расплачивается ныне за свою неуёмную страсть раскачивать сложившийся порядок. Понял, проехав по сельским пепелищам, по разрушенным городам, по новым погостам с неосевшими могильными холмиками, под которыми гуртом, второпях отпетые, лежали те, кому не удалось избежать ни татарской стрелы, ни татарской сабли. Да, он сохранил свою дружину, уведя её с кровавого Батыевого пути, но сколько осиротевших, погоревших и искалеченных свалилось на него и в стольном городе, и в других растоптанных городах. А ведь была ещё ранняя весна, и уже не было прокорма для скотины и еды для людей. И в обычные-то годы в это время пустые щи хлебали, а ныне…
  
— Гость к тебе, великий князь, — доложил появившийся боярин. — Из Смоленска спешит.
— Зови.
У Ярослава не было особых забот в Смоленском княжестве, но за Смоленском стояла Литва, с которой приходилось считаться. Ещё до Батыева нашествия он приметил умного и весьма наблюдательного купца-смолянина, поговорил с ним с глазу на глаз да и сбросил ему мытные налоги в обмен на новости с Запада. Толковый оказался мужчина, довольно знал и по-литовски, и по-польски, и по-немецки, умел слушать, видеть и помалкивать.