"Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)

– Люди Хальварда отловили эту гадину, – брезгливо вымолвил Олег. – Это – рус, сбежавший от меня к рогам. Он расспрашивал обо мне.
– Что я должен сделать, чтобы ты простил меня, конунг? – робко вопрошал соглядатай. – Я хочу вернуться к жене и детям.
– Ты увидишь смерть своей жены и своих детей, если не скажешь, с какой целью тебя прислали. – Хальвард говорил, выделяя каждое слово. – Два дня с тебя не спускали глаз, я знаю все твои вопросы. Теперь конунг хочет услышать твои ответы. Кто тебя послал в Старую Русу?
  
– Никто. Я… Я сбежал от рогов. Я тосковал по семье.
– И за два дня ни разу не спросил, живы ли твои дети. Так кто же тебя послал? Ты знаешь, что третий раз конунг не спрашивает, дальше спрашивает палач.
– Орогост, – тихо признался перебежчик, опустив голову.
– Что ты должен был выведать?
– Не пропадала ли пять лет назад славянка или русинка и как ее имя.
– Откуда роги знают, кто у нас пропал пять лет назад?
– Не знаю. Клянусь Перуном, не знаю. Говорили… Дружинники Орогоста говорили, что к рогам перебежал палач самого Рюрика. Они хотели поднять его на копья.
– За что же они хотели поднять на копья перебежчика?
– Слышал, что он заманил их на Ильмень под мечи варягов.
Олег и Перемысл переглянулись. А Хальвард спокойно вершил привычное дело: допросы лазутчиков и пленных.
– Но так и не подняли?
– Конунг Рогхард запретил его трогать.
– За какую услугу?
– Не ведаю. Знаю, что… – Перебежчик замолчал.
– Что ты знаешь?
– Из Полоцка в Киев ушло посольство во главе с самим Рогдиром. И еще… Я буду жить?
– Ты не на торгу. Ты – у конунга русов, которому изменил. Твоя смерть может быть либо мучительной и медленной, либо скорой и безболезненной. Выбирай.
По лицу перебежчика текли слезы. Он боялся пошевелиться, боялся утереть их. Но молчал.
– Выбирай, – сурово повторил Хальвард. – Третий раз конунг не спрашивает никогда, ты знаешь наши обычаи.
– Я должен был выведать, кто конунгу Олегу дороже всех.
– Увести, – приказал Олег. – Приковать к стене, не спускать глаз.
Хальвард позвал стражу, ушел лично удостовериться, как будет исполнено повеление. Конунг и Перемысл остались одни.
– Рогхард хочет схватить меня за сердце, – угрюмо сказал Олег. – Проверь окружение Нежданы и усиль ее стражу.
– Будет исполнено, конунг. – Перемысл помолчал. – Неждана знает о твоем повелении отдать Изборск кривичам.
– Я и не думал, что дело сладится так быстро. – Олег неожиданно улыбнулся. – Ты принес мне добрую весть, Перемысл. Запрети ей охоты и дальние прогулки.
– Она строптива и своенравна, конунг.
– Моим именем.
Вернулся Хальвард. Доложил, что лазутчика приковали к стене в пыточной подклети, вновь отошел к оконцу. Олег долго молчал, размышляя. Потом сказал:
– Пошлешь в Киев самого надежного из своих людей. Он должен убить Рогдира даже ценою собственной жизни. Только это может разрушить союз Аскольда и Рогхарда.
– Я разрушу его, конунг.
– И еще. Сигурд слишком юн, чтобы служить послом. Но я не меняю своих решений, и с посольством он поедет. Изыщи способ, Хальвард, задержать его в пути с каким-либо поручением, не обидным для его чести. Моим послом будет Перемысл.
  
2
 
Бурная весна всегда бодро влияла на Рюрика. Угнездившаяся в нем с отроческих времен привычка, что с весны начинается жизнь воина, не оставила его и ныне. Он чувствовал знакомый прилив сил и жажду деятельности, и даже боли в спине и ломота в суставах не то чтобы оставили его, но помаленьку исчезали, отступали в глубину, затаивались до глухой осенней поры, когда дружинники расселялись по зимовьям и становищам, лодьи вытаскивали на берег и все замирало в безлюдье и тишине. Птицы отлетали на юг, звери уходили в чащобы, и он, князь Новгорода, покидал Городище, где обычно стоял с дружиной, перебираясь в глухую укрепленную усадьбу.
Он построил это Городище после убийства Трувора Белоголового. Хорошо запомнив внезапный бунт новгородцев под началом Вадима Храброго, Рюрик не рисковал более: он вообще стремился не повторять собственных ошибок. И договорился с Новгородом, что князь отныне будет стоять с дружиной не в самом городе, а в укрепленном Городище, а в Новгород наезжать на советы, суд и расправу. И все с этим согласились, потому что раздельная жизнь устраивала как новгородцев, так и Рюрика с его мощной и хищной ватагой. За Новгородом оставалась обязанность охранять Городище в зимнее время, возвращать ему жизнь весной и особыми гонцами извещать своего князя, что все готово к переезду.
Но куда раньше этих весенних гонцов из Новгорода к Рюрику прибыл посланец Вернхира.
– Роги знали, что конунг Олег везет мое золото?
– Вернхир сказал: откуда роги могли знать, что конунг Олег везет твое золото, князь Рюрик? Так мне велено передать, и так я передаю.
– Со двора не отлучайся. Когда велю, поедешь к Вернхиру. Ступай.
«Откуда» означало «из чьих уст», и, отпустив гонца, Рюрик крепко задумался. Он более ни разу не прикасался к зелью берсерков – да у него уже не было ни зелья, ни берсерков, – весенние ветры выдули туман из головы, и князь обрел не только ясность мысли, но и память. И сейчас, оставшись один, неторопливо восстанавливал весь разговор с Олегом. Здесь нельзя было спешить, здесь имело значение каждое слово и точное время, когда это слово было сказано. Он вспомнил, как складывалась их беседа, так похожая на поединок, и в конце концов пришел к выводу, что слова о золоте для Киевского похода были произнесены в самом начале. Они уточнялись под крики забиваемого батогами палача, затем – в ночном разговоре… «Я собирался позвать ката из сеней», – вдруг подумал Рюрик и впервые вспомнил о слуховом прорубе над дверью. Именно через этот проруб он и намеревался кликнуть Клеста, но, пропустив в самом начале поединка два продуманных удара Олега, напрочь забыл об отверстии, и их разговор, конечно же, слышали в сенях. Там был боярин и… и Клест, но палача забили насмерть. Когда смолкли его крики, Рюрик и Олег вышли удостовериться. Клест был мертв, но его нельзя было узнать, потому что били не столько по телу, сколько по лицу. Расчетливо – по лицу: значит, это мог быть и не Клест.
Додумавшись до этого, Рюрик не стал спешить. От начальника стражи он выяснил, кто был отнаряжен в тот день, тайно допросил их и окончательно удостоверился, что уйти к рогам и рассказать о золотом обозе мог только Клест. И это испугало его: палач слишком многое знал.
Еще раз все продумав и убедившись, что случилось именно так, Рюрик повелел, чтобы боярин и двое стражей-исполнителей явились к нему.
– Ты поведал прийти, – сказал боярин; двое стражников стояли по обе его стороны; это настораживало, и голос боярина звучал напряженно. – Я пришел, конунг и князь.
Рюрик молча смотрел на него. Он не пугал: он вспоминал, как долго и как старательно служил ему этот славянин, за отвагу и дельные советы вознесенный им на вершину. Он дал ему все: власть, славу, богатство. За что же он так отблагодарил своего конунга? Перестарался, схитрив и обманув, или заранее обеспечил себе дорогу к рогам, прикинув лисьим умишком, что конунг теряет опору в дружине и в Новгороде? Впрочем, это сейчас уже не имело значения.
– Ты помнишь мое повеление схватить Клеста и забить его под этим окном?
– Да, конунг и князь.
Голос боярина дрогнул: точно так же, как и тогда, сухой перст конунга уперся в маленькое оконце. Рюрик уловил эту дрожь, но виду не подал.
– Как ты исполнил его?
– Я приказал схватить Клеста и забить его батожьем под окном. Ты сам видел, конунг…
  
– Кого? – Рюрик резко подался вперед. – Кого я увидел в той груде мяса? Молчишь?.. У тебя есть семья, боярин. Есть дети, жена. Я не отдам твой дом на поток, а детей не продам в рабство, если ты скажешь, кого я увидел.
– Конунг и князь. – Боярин рухнул на колени. – Конунг и князь…
– Встань, – брезгливо сказал Рюрик. – Варяги умирают стоя. Или ты уже не варяг и тебя следует забить батожьем, как того… Кого?