"Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)

— Прими мою благодарность, достойный князь Преслав, — Александр поклонился. — Ты правильно решил: кровная месть — вчерашний день.
— Решил не я. Решила дочь моего сына, убитого ятвягами. Она слышала вчерашний разговор.
— Попроси свою внучку Светлу принять мою глубокую благодарность, князь.
— Войди, Светла.
Вошла девочка с золотыми кудрями до плеч, низко поклонилась гостю:
  
— Позволь пожелать тебе доброго здравия, великий золотогривенный витязь.
— Позволь поцеловать тебя, светлая Светла моя.
Светла подставила щеку. Александр поцеловал ее — и неожиданно взял за руку:
— У тебя погиб сын, князь Преслав. Я буду вместо него. И Светла родит тебе правнуков!..
4
Великий киевский князь Владимир за государственными и семейными хлопотами к тому времени напрочь забыл о ятвягах и собственном повелении привести к нему в цепях вожаков и сторонников союза с поляками. Он обрел отважного сына, готового ценой собственной жизни защищать свою матушку, и это открытие стало для великого князя больше, чем просто открытие. Это стало озарением в его беспорядочной, а потому пустой и суетной семейной жизни.
С отроческого возраста основными врагами Владимира были его братья по отцу. По отцу, а не по матери, и это отравило для него всю жизнь. По складу характера он больше тяготел к спокойной семейной жизни и, осев в Господине Великом Новгороде, совсем не собирался драться с братьями за великокняжеский престол. И если бы братья обещали ему мир и Новгород в кормление, он никогда бы и не подумал о братоубийственной войне. Если бы…
Нет, перед самим собою нужно быть откровенным. Он отчетливо помнил сверкающие во тьме пещеры глаза старца-предсказателя. Эти глаза освещали ему извилистый путь в пещере под обрывом Днепра, пронзали, жгли его спину. Тогда он и понял, что обречен на войну с братьями. И в конце концов убил их обоих. И Ярополка, пронзенного мечами в его шатре, и Олега, потому что Олег погиб под Овручем тоже по его вине. Кровью собственных братьев Владимир оплатил свое Великое Киевское княжение. И эти убийства тяжким грузом лежали на его сердце.
Как проклятье.
Кто? Кто может снять с его души этот вечно тлеющий уголек проклятья?.. Боги?.. Владимир попытался: в Киев его верные богатыри привезли всех языческих богов славян, а киевляне почтили этих богов приношением в жертву христиан. Помогло?.. Жестокость не может помочь.
Помогло другое. Помог его сын Изяслав, готовый пожертвовать собою за жизнь матери. А где его матушка? Он спрятал ее от ножей убийц, но где? Где он спрятал ее? Кого-то послал, кому-то доверил — и забыл.
Забыл!..
— А она пропала…
Неожиданно для себя он произнес это вслух.
И тут же вошел Тур. По-дружинному склонил голову и молчал, ожидая вопроса великого князя.
— Что там?
— Боярин Добрыня Никитич просит допустить его, великий князь.
Странно. Он только подумал о матушке, как немедля объявился ее брат.
— Проси пожаловать!..
Великий князь крикнул так громко, что Тур изумленно вскинул брови и вышел.
Вот, вот кто притушит этот уголек проклятья! Его воспитатель и защитник, друг и наставник, родной брат его матушки…
Вошел Добрыня, ставший еще шире в плечах и еще круче в их развороте. И с ним — отрок. Красивый отрок, рослый, крепкой кости. Будет, на чем мышцам крепиться…
— Аве, Цезарь, — сказал Добрыня, отбив поклон. — Как живется в киевском безделье?
— Какое безделье, — вздохнул Владимир, обняв верного друга. — Думы заели, дядька. Думы несладкие.
— Не кручинься, все перемелет русская душа, если в сердце думы не зажмешь.
— Да уж и в сердце они не вмещаются. Куда идешь, по каким делам жену оставил?
— Идем на богатырскую заставу, которую ты повелел Муромцу в степи основать.
— Отрока прижил или подобрал где?
— Подобрал, — сказал Добрыня. — С пола, пока ты семью Рогволода резал. Твой, кстати, родственник.
— Это ж с какой стороны? — опешил великий князь.
— Брат Рогнеды. Рогдаем его зовут.
— Рогнеды?.. Стало быть, дядей приходится Изяславу моему?
— Выходит так, князь.
— Я Изяславу город пожаловал за то, что он отважно защитил свою матушку, — сообщил великий князь. — Там они теперь и живут.
— Значит, туда с Рогдаем и пойдем. Надо ему с сестрой и с племянником повидаться.
— Ты вроде грамоте его учил, когда мы навещали тебя?
— И выучил. И по-латыни, и по-гречески, и по-нашему, и по-варяжски. Четыре языка знает.
— Зачем же такого грамотея в Дикую степь отправлять? — усмехнулся великий князь.
— Такое время, князь, что Руси больше богатыри нужны, чем грамотеи, — солидно разъяснил Добрыня. — Грамота, конечно, очень даже нам необходима, но ты, великий князь, лучше тех грамоте обучи, которых мечу не обучишь. Слабосильных да разумненьких.
— Верно говоришь, дядька, верно. Я, пожалуй, с вами поеду.
— Куда? — нахмурился Добрыня. — Неужто к Муромцу, на заставу богатырскую?
— Тошно мне что-то в Киеве. Столько кровищи за него пролили, а…
И замолчал.
— Что — «а»? — спросил Добрыня, обождав некоторое время: может, великий князь скажет чего.
— С вами поеду, — решительно заявил Владимир. — Эй, Тур! Готовь стражу к походу. С зарею выезжаем. — И добавил, помолчав: — Смута во мне от той кровищи. Смута и тоска. И пиры не помогают, измаялся я.
— Уверуй.
— Пробовал. И ты, и другие богатыри присылали мне славянских идолов, Перуна, Сварога, Даждьбога, Стрибога, даже Мокошь и Ладу. Ставил я их на Дворцовой площади, только молиться им никто в Киеве не хотел. Может, состарились славянские боги, дядька?
— Прогнили, — Добрыня вздохнул. — Руси, племянничек, не древние, прогнившие истуканы нужны, а вера в единого Бога Иисуса Христа. На этой вере и сам утешишься, и славян объединишь.
— Здесь долго думать придется, дядька, — Владимир тоже тяжело вздохнул, но тут же вдруг оживился: — Вот что, с вами я поеду! На Изяслава поглядеть хочется. Эй, Тур! Сейчас в Изяславль поедем. Там с Рогнедой попируем, переночуем — и вместе с Добрыней на богатырскую заставу, к Муромцу. К Рогнеде, в город Изяславль! Немедля, Тур, немедля!..
Тур молча вышел, и почти сразу в дверях появился удивленный Ладимир.
— Куда собрался, великий князь?
— С нами поедешь.
Поехали в жалованный сыну город Изяславль. Попировали, попели песни, заночевали. От этой ночи Рогнеда понесла, родив Владимиру сына — Ярослава, развязавшего позднее гражданскую войну…
На заре великий киевский князь Владимир выехал с Добрыней, Рогдаем и Ладимиром на богатырскую заставу.
  
Глава девятая
 
1
Ехали неспешно, с ежедневными пирами — но и с трезвой оглядкой и большой осторожностью, разбросав вокруг дозоры. Не потому, что степь была бездорожной, а потому, что каждое мгновение можно было ожидать как внезапного удара кочевников, так и отравленной стрелы из высокой степной травы. Добрыня беспрестанно ворчал, что дьявол попутал великого князя, направив его на богатырскую заставу, охрана и богатыри тоже пребывали в постоянном напряжении, и тут не помогали даже каждодневные пиры.
— И чего, князь, тебя вдруг в Дикую степь понесло? — попрекал Ладимир.
— Засиделся!..
…А пока они с осторожной неспешностью едут по бескрайней степи, у нас есть время рассказать о другом герое тех дней.
Лучший полководец великого киевского князя Александр Золотогривенный обладал даром уговаривать даже природных племенных владык. Князь кривичей Преслав не был исключением. Польщенный просьбой воеводы отдать за него свою внучку Светлу, он не только переслал черным ятвягам десяток коров, возы с зерном и доброе стадо овец, но в конце концов согласился и на встречу с вождем ятвягов.
  
И вновь помогла единственная внучка Светла, в которой князь кривичей не чаял души. Именно она упросила своего деда, сурового князя Преслава, пригласить в Смоленск повелителя их западных соседей.