"Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)
— Надо.
— А твои богатыри на что тут? Добрыня, поднимай всех — и на весла, пока гребцы дух переводят!
— А что? Разомнем силушку!.. — сказал Добрыня, поведя мощными плечами. — Не скучай, княжич.
Насада сразу пошла быстрее, не отстаиваясь через каждые три часа. Богатыри легко управлялись с веслами, на всю округу распевая песни.
— Время богатырей, — заметил Ладимир.
Владимир улыбнулся:
— Порою ты говоришь верно.
Это время и впрямь оказалось временем богатырей. Богатырская сила и отвага стали примером для всей Киевской Руси, и во многом благодаря его отцу великому князю Святославу, сокрушившему Хазарский каганат. О нем слагали песни и былины, его мужеством и мужеством его сподвижников восхищались киевские отроки, мечтавшие когда-нибудь пополнить ряды его не знающих поражений дружин. Мечтали о мече, битвах и славе…
Дни были длинны, а короткие ночи светлы и таинственно-тихи. Все спали по три-четыре часа, и этого хватало, чтобы грести без отдыха. Просто богатыри меняли гребцов, а гребцы — богатырей, и эти дружеские подмены тоже были для Владимира чем-то новым и необычным. Он обладал не только удивительной памятью, но и способностью подмечать даже крохотные изменения в общем потоке жизни.
Так догреблись до реки Ламы, притока Днепра. От ее волоков начинался сложный и извилистый путь через волоки в иные реки и озера, за которыми лежали земли самого Господина Великого Новгорода, а за ними путь пролегал и далее, к холодному Балтийскому морю. На волоках трудились рабочие артели под руководством опытных мастеров, получавшие от соседних княжеств еду, а с проходящих по волокам судов — плату, за которую и работали. Экипажи судов при этом обязаны были помогать мастерам волока без всякой оплаты.
В устье Ламы неожиданно остановились под крутым песчаным обрывом.
— Чего это вдруг весла сушить вздумали? — удивился нетерпеливый Поток.
Никто не успел ему ответить, как в пристройку кормчего вошел Яромир.
— На порогах ожидаю боевой встречи с неприятелем, — сказал он. Дозоры князя кривичей Преслава донесли ему о тайных передвижениях воинов князя Святослава. — Добрыня Никитич спрячется с княжичем Владимиром и Ладимиром под второй палубой. Остальные богатыри будут помогать на самом волоке. Мечи припрятать, чтоб под рукой были.
— А я, значит, там, на мокрых досках, — с глубокой обидой проворчал Добрыня. — Я — там, в сырости, а моя дружина — тут, на ветерке. А я один…
— С мечом уже не один, — Яромиру очень нравился Добрыня, и он всегда говорил с ним, припрятав улыбку. — А если кто из воинов князя Святослава в насаду заглянет? Тогда биться будешь насмерть, хоть лежа, хоть на карачках. Тебе, Добрыня Никитич, великая княгиня Ольга защищать его поручила, а мне — решать, кто, где, когда исполнять это будет.
В первом в своей жизни сражении, которых оказалось впоследствии предостаточно, княжич Владимир не только не участвовал, но даже и не видел его. Он его слышал. Слышал звонкие удары мечей, последние всхлипы умирающих, стоны раненых и дикие крики. Он лежал под двумя палубами, и сердце его замирало не столько от страха, сколько от собственного бессилия.
«А у меня вокруг Днепровских порогов сперва рабов с поклажей в цепях переводят, — подумал вдруг Владимир и в думах своих впервые сказал о Киевской Руси “у меня”, не обратив никакого внимания на собственную оговорку. — А уж потом волокут и сами суда…»
В трюм насады заглянул Путята:
— Ты живой там, Добрыня?
— Жив покуда.
— Ну так на солнышко вылезайте. Отбились мы.
Подошел и Яромир.
— Большие потери? — спросил его Владимир.
Спросил первым, хотя по возрасту был младше всех. Странно, но он все больше и больше ощущал себя хозяином всей этой огромной земли. От пенистых Днепровских порогов до свинцовых вод озера Нево. С каждым взмахом вёсел насады он, всегда такой светлый, приветливый, любивший шутку, острое словцо, шумные пиры, становился все угрюмее. Что-то менялось в нем, словно старая тетива лопнула и судьба неторопливо натягивала на его открытую всем душу новую, тугую тетиву.
— У меня один убит, двое ранены, — доложил ему Яромир, тоже внезапно почувствовав право новгородского князя на старшинство. — В дружине смоленского князя потери больше. Шестерых убили, троих ранили. Воздадим погибшим последнюю хвалу, тризну справим и дальше двинемся. Добрыня Никитич, помоги своими богатырями рабочей артели.
— Добрыня поможет рабочим артелям, — сказал Владимир. — А тризну по погибшим будем справлять, когда пройдем пороги. На Ильмень-озере.
— Что-то княжич всеми распоряжается? — с неудовольствием спросил Будислав.
— Ты, что ли, распоряжаться хочешь? — задиристо вскинулся Ладимир.
— Не трожьте его, — негромко предупредил Добрыня. — Он ярмо примеряет.
— Какое ярмо?
— Великокняжеское. Самое тяжелое и самое тесное. До задыха.
Странное напряжение, вдруг охватившее Владимира, отпустило его, как только насада неторопливо вплыла в озеро Ильмень. Огромное, с пологими берегами, внешне очень спокойное и приветливое, оно обладало коварством, рассказы о котором из поколения в поколение передавались жившими на его берегах рыбаками. Открытое всем ветрам, озеро Ильмень часто превращалось в бушующую водную стихию. И тогда гибли суда, лодки, товары и люди. И угадать капризный нрав озера пока не удавалось никому, даже самым опытным и прозорливым рыбакам.
— Родина предков моих! — громко провозгласил Владимир. — Родина прадеда Рюрика, родина прадеда Олега, за мудрость свою прозванного Вещим! Во славу их — наш пир семидневный и наши песни!
Попировать не успели. Неожиданно от двух низменных берегов озера, заросших камышом, почти одновременно отчалили две лодки. Быстро и расчетливо они шли наперерез их судну.
— Прикрыть князя Владимира! — крикнул Яромир. — Лучникам бить по гребцам, мечники, к бою!
Добрыня тут же сграбастал княжича, подмял под себя, хотя Владимир отбивался изо всех сил и кричал:
— Лук!.. Лук и стрелы!..
Лучники великой княгини Ольги били по лодкам неспешно и только прицельно. Атакующие лодки качало на волнах, покачивало и насаду, и далеко не все стрелы попадали в цель. Однако лодки уже начали разворачиваться к берегам, чтобы отойти подальше от стрелков. Тут и новгородский князь сумел выкарабкаться из-под Добрыни:
— Лук мне!..
Будислав, первым оценив малые силы неизвестного противника, кинул княжичу свой лук и колчан со стрелами:
— С колена бей, княжич! Меньше качает.
— И мне лук!.. Мне!.. — кричал Ладимир.
Атаку отбили быстро. Получив отпор, лодки, с трудом развернувшись на волнах, спешно ушли в камыши. Но за это время Владимир успел расстрелять полколчана.
— Неужто Святославова засада? — спросил Добрыня. — Не верится что-то…
— Ушкуйники, — пояснил Яромир. — Привыкли дань взимать с проходящих купцов.
— И нарвались! — засмеялся Путята.
— Не разобрались, — усмехнулся Яромир. — Насада-то у нас торговая.
— Я же и говорю, что нарвались!
— Значит, больше не сунутся, — подытожил Будислав.
— А теперь — тризна, пир, песни, веселье! — странным еще для себя тоном («княжеским», как определил Добрыня) повелел будущий великий князь Владимир.
Он был счастлив. Он участвовал в своей первой битве, он стрелял и в него стреляли. И всю жизнь потом Владимир отсчитывал свои сражения с битвы на Ильмень-озере.
Отплыли в сторону от привычного пути следования судов, остановились в непролазных зарослях камыша, чтоб никто не мешал, и за всем этим не заметили, что быстроходный струг под добрым парусом и с двумя парами опытных гребцов скользнул мимо, держа направление на Господин Великий Новгород.
Семь дней пировали — дым коромыслом. Добрыня подстрелил в роще косулю, Будислав и Ладимир выволокли на берег двух пудовых сомов, мирно поджидавших лягушек в камышах. И первым, кому воздали громкую хвалу и славу, был воевода великой княгини Ольги Яромир. А потом распевали дружинные и богатырские песни, хохотали до слез над ядреными шутками Путяты, неутомимо плясал Поток…