Вельяминовы. За горизонт. Книга 1 (СИ)
На закрытом совещании, состоявшемся в середине декабря, в Москве, новый председатель КГБ СССР, товарищ Шелепин, предложил арестовать банду, как он выразился, прямо в Стокгольме. Постучав указкой по карте Северного Урала, комсомольский вождь, как о нем думал Эйтингон, недовольно сказал:
– Не понимаю, зачем городить огород, устраивать фальшивые лыжные походы, внедрять в среду студентов наших работников, то есть будущих работников…
Пуленепробиваемое стекло бывшего кабинета расстрелянного Берия залепили тяжелые, мокрые хлопья снега. Памятник Дзержинскому почти скрылся в поднявшейся метели. Эйтингон рассматривал фотографию, в папке серого картона:
– Будущий работник, – вздохнул он, – мальчик вырос, возмужал. Он стал еще больше похож на Матвея… – из Гурвича Саша превратился в Гуревича, отчество мальчику тоже поменяли: —
Ненадолго… – Эйтингон подавил желание коснуться снимка, – его первый оперативный псевдоним, так сказать… – с осени комсомолец Гуревич стал студентом первого курса Уральского Политехнического Института. По легенде, Саша приехал в Свердловск из Ленинграда. Кроме него, группу сопровождал и опытный сотрудник Комитета, с оперативным псевдонимом Золотарев. Капитану шел четвертый десяток:
– Он присмотрит за Сашей, и вообще, фиаско, как в Норвегии, не случится, – успокоил себя Эйтингон, – операция отлично подготовлена… – по мнению Шелепина, Викинга, надо было пока оставить в покое. Наум Исаакович соглашался с новым начальством. Физик, защитивший докторат в Кембридже, работал в институте Бора:
– Пусть ездит на конференции, печатается, – заметил Эйтингон Шелепину, – мы никуда не торопимся… – Наума Исааковича привезли в столицу из его уединенного коттеджа, на зоне, в начале декабря. Он ожидал увидеть избача, но в кабинете Берия его встретил смутно знакомый мужчина, средних лет:
– Шелепин. Точно, в сорок первом году он занимался набором комсомольцев, для диверсионных миссий в тыл немцев. Журавлев курировал его работу, с нашей стороны. Потом фашисты повесили Космодемьянскую, Иосиф Виссарионович получил сводку, вызвал к себе комсомольского инструктора… – Шелепин, имевший опыт сражений на финской войне, понравился Сталину:
– Остальное, как говорится, история, – Наум Исаакович не ожидал рукопожатия, оно и не состоялось, – Хрущев, потихоньку, избавляется от всех, кто работал при Иосифе Виссарионовиче. Колхозник забыл, что от него самого тоже могут избавиться… – на совещаниях Наума Исааковича никому не представляли. Шелепин величал его просто товарищем.
Из окна безопасной квартиры Эйтингон хорошо видел раскрытую форточку, в апартаментах, принадлежащих шведской разведке. За шторами двигались тени. Закурив, Эйтингон присел на подоконник. Он прилетел в Стокгольм с подлинным, советским дипломатическим паспортом, спешно выписанным в Москве:
– То есть не прилетел, а меня привезли, – он кинул взгляд на полуоткрытую дверь кухни, – охрана, и столичная, и посольская, не отходит от меня ни на шаг… – Веннерстрем, которого Эйтингон лично вербовал в Москве, после войны, обрадовался его визиту:
– О вас давно ничего не было слышно, – полковник понизил голос, – я думал, что вы… – смутившись, он замялся:
– Но я жив, – подмигнул ему Наум Исаакович, – давайте, Стиг, займемся нашими, то есть вашими гостями… – услышав предложение Шелепина вывезти его светлость и Ягненка из Стокгольма в Москву, Эйтингон покачал головой:
– Александр Николаевич, при всем уважении к молодым работникам, – он обвел глазами кабинет, – похищение людей такого калибра на территории третьей страны, сложная, практически невыполнимая задача. Мы не имеем права рисковать шведским контактом, он передает отличные сведения. И как мы их доставим в СССР, – кисло добавил Эйтингон, – подводная лодка не всплывет у Гамла Стана, чтобы взять их на борт. Незачем пороть горячку. Пусть его светлость и Ягненок сами к нам прилетят… – он выпустил дым в форточку. С улицы пахло Рождеством, как подумал Эйтингон, пряностями и ванилью:
– Город наряжает елки, бегает за подарками, – он тоскливо поморщился, – девочки и Павел, может быть, тоже возятся с игрушками. Анюта и Наденька взрослые, им тринадцать лет, но малышками они любили Новый Год… – на дальневосточной вилле девчонки восторженно ахали, сидя на руках у Розы:
– Maman! Noel… – на верхушке таежного, смолистого дерева перемигивалась рубиновыми огоньками пятиконечная звезда. Эйтингон не просил у Шелепина встречи с детьми, или, хотя бы, телефонного звонка:
– Сначала надо удачно завершить операцию… он легко соскочил на пол, – господин Рауль ожидает гостей… – как они и предполагали, Валленберг клюнул на спектакль, разыгранный Саломеей. Капитан Мендес, в обличье осужденной, пребывала на уральской зоне. Колония Валленберга была мужской. Им пришлось сажать Саломею в одиночную камеру барака усиленного режима. Валленберг, на зоне подвизавшийся электриком, получил наряд на починку проводов, в БУРе:
– Дальнейшее было просто, – зевнул Эйтингон, – она, наверняка не обошла Валленберга вниманием. В конце концов, он был в нее влюблен, когда-то… – в январе Саломея, по соображениям безопасности, покидала зону. Девушка переезжала в Свердловск, для последнего инструктажа, перед выходом туристической группы на маршрут:
– Сама она с ними не пойдет… – Наум Исаакович сверился с черным блокнотом, – она увидит бывшего супруга на допросе, после ареста… – в блокноте Эйтингона значилось имя бесследно пропавшей воровки Генкиной, или Елизаровой, но ни девушку, ни ребенка его светлости, так и не нашли:
– Но теперь он нам и не нужен… – с кухни запахло жареным мясом, – мистер Холланд едет в СССР, движимый долгом порядочного человека… – Эйтингон хмыкнул:
– Саломея, кажется, успокоилась… – девушка не упоминала об исчезнувшем сыне, – понятно, что она хотела использовать дитя, как орудие торговли с нами. Она волчица, как покойная Штерна, как мертвая Кукушка, и ее отродье, Марта… – у Эйтингона было нехорошее предчувствие:
– В квартирке ее нет, в Швецию она не прилетала… – он получил от Веннерстрема подробные описания гостей, – зато там подвизается подручный Валленберга, уголовник Волков, предатель родины. Его, как и остальных, ждет пуля в затылок. Только сначала мы поговорим с ними по душам… – узнав от Саломеи, что бывший Маляр, герой Сопротивления, барон де Лу, сидел в нацистском плену, Эйтингон сказал Шелепину:
– Не в начале войны, а в конце, и даже после победы. Он присматривал за украденными нацистами картинами. Он может знать, где находится Янтарная Комната. Но мы выйдем на месье барона через его пасынка, сына Поэта… – из Франции прислали справку, по которой выходило, что юный граф Дате пока учится в Токио:
– Де Голль хочет предложить барону пост директора музея Оранжери. Наверное, он согласится. Опять же, у нас есть время… – Эйтингону не нравились сведения, полученные из Лондона:
– В Лервик из Балморала летело четверо, а в Швецию явилось только трое. Либо четвертый вернулся в Лондон, как они и хотели, либо он сейчас здесь, только его не внесли в бумаги. Он, или она… – Наум Исаакович, раздраженно, похлопал себя по карманам твидового пиджака:
– Опять зажигалка куда-то завалилась. Я привык к тяжелым, золотым, а эта плексигласовая. Новый век, новые скорости, новые зажигалки, даже музыка новая… – шведское радио, на кухне, крутило, как сейчас говорили, рок. Наум Исаакович изучал переулок:
– Машина охраны, от секретной службы, как положено, но больше никого нет. Откуда внучке Горского, Марте, взяться в Стокгольме… – по спине пробежал неприятный холодок, Эйтингон вгляделся в темный сквер:
– Вроде на скамейке кто-то сидит. Нет, почудилось. Ветер сильный, он качает ветви… – с кухни позвали:
– Товарищ, все готово! Сегодня макароны по-флотски… – пробормотав: «Болонские спагетти», Эйтингон пошел мыть руки.
Бильярдные шары, с треском, разлетелись по зеленому сукну. Нагнувшись, прицелившись, Марта оценила расстояние до лузы.
После ремонта бывший чердак особняка в Мейденхеде, отдали, как говорил Волк, на растерзание банде. Мальчишкам привезли радиолу, от «К и К», очередной телевизор, вторую рулетку и бильярдный стол. Из Сиэттла в Лондон доставили крепко сколоченные ящики. Федор Петрович прислал в подарок внукам два игровых автомата: