Помощница по вызову

“Наша Искра”.
С хера бы ваша?
Я не успеваю понять, что за странные инстинкты. В ответ на мое все еще многозначительное молчание  главный редактор вываливает, наконец, информацию. Что телефон у меня не работал. И потому решили все привезти лично –  не курьера же отправлять – кстати, было бы уместней. Их вина, конечно, что сотрудница оказалась нерадивой и не смогла толково объяснить, но они не имели в виду ничего плохого…
  
"Нерадивая сотрудница"?
Тяжёлый шёлк волос. Сбитое дыхание. Тонкие запястья, стянутые моим ремнем. Сладость, с которой я успел соприкоснуться, но слишком мимолетно.
Наверное у меня взгляд меняется. Потому что редактор опять опасливо замолкает. И вдруг с облегчением взгляд на дверь переводит, в которую стучат. И  раздается тихое:
– Вы звали?
Девчонка в свете дня кажется бледной. И несуразной какой-то… Вчера на ней был бездарный костюмчик, но хотя бы с юбкой. Сегодня – слишком бесформенные брюки, ботинки грубые и широкий серый свитер. И очки на тонком носике, кончик которого вздрагивает, когда она замирает в проеме.
Неловкая – едва не споткнулась и на пол не полетела. Меня увидела. И еще больше побледнела. Держать лицо она не может… в отличие от меня.
Я неоднократно встречался в обществе с женщинами, с которыми спал – порой не один раз. Внутри ничего не дергалось. А от этой, с которой ничего не вышло – пусть начало было столь многообещающим – дернулось. Может потому, что не вышло?
И зачем ее позвали? Серьезно решили, что меня устроит такая… коза отпущения? Они полагают, что я идиот? А может Искра – способ вызвать во мне жалость или отвлечь? Я не собираюсь отвлекаться на женские прелести. И вообще, если всмотреться в нее, не сказать, что она  “прелесть”.  И не думаю я о женщинах в этом ключе. Женщины либо цепляют – либо нет. Вчера она меня зацепила. Привлекала самой возможностью делать все, что я захочу… Но сегодня, при свете дня, я чувствую лишь недоумение и вспышку ярости на главного. За то, что прикрывает свои ошибки девчонкой.
А Искру еще и потряхивать начинает. Как будто она меня боится или терпеть не может. Не смотрит прямо – на мои ботинки уставилась. И это тоже, неожиданно, злит. Да так, что вся муть с глубины души поднимается и хочется сделать что-то такое, чтобы всех здесь тряхнуло. Например, поставить ее на колени прямо сейчас. И челюсти разжать, трахнуть этот рот. Я же помню, какими мягкими были ее губы. Бля… Какого я об этом думаю?
– Ну здравствуй, Ис-скр-ра… – протягиваю многозначительно.
Глаза на меня вскидывает моментально. И тут я понимаю, что цепляет в ней. Вот этот взгляд, в котором сразу столько всего намешано, что хочется взять десертную ложку и смаковать по крошке. До-олго.
Сзади меня  снова начинает свою песнь главный. Пытается внимание на Шапочку переключить, а той привить чувство вины.  За то, что она такая бестолковая, и "уважаемый писатель" вынужден был сам приехать в издательство за разъяснениями. А я смотрю на то, как она поджимает тревожно губы, как стискивает тонкие пальчики в кулаки, и ловлю себя на мысли, что даже рад этому шоу. Потому что её реакция означает, что нифига она не в сговоре с идиотами. Девчонка оказалась у меня по глупости. Меня Серым Волком назначила и убежала. И сейчас сбежать мечтает, не от меня – из кабинета. Хотя, кто уж здесь не прав, так это точно не она.
Я не нанимался ее адвокатом. А вот своим – да. Разворачиваюсь в бесячем своем кресле и следующие полчаса наслаждаюсь публичной поркой. И главного, и неглавного, и забежавшего “на огонек” менеджера по связям с общественностью, и юриста – хотя не садист ни разу. Наверное, столько слов, сколько я высказал за это утро, я не произносил и весь последний месяц. Но идиотская ситуация просто вынуждает меня говорить.
К тому же точно знаю – я могу работать с ними, а могу не работать. Последнее мне, в свете происходящего, предпочтительней. Понимают это, от того и пытаются спасти ситуацию.
Я давно взял на вооружение один принцип. Если вспомнить историю, Достоевскому намного  меньше платили за книги, чем Толстому. Потому что Толстой мог писать, а мог не писать. У графа были свои деньги, был титул, поместье. Он не жил с продажи рукописей, мог выставлять свои условия. А Достоевский, каторжник и игрок, не был свободен. Он нуждался в деньгах, издателе, продажах, всячески демонстрировал отчаянное свое положение. Потому ему доставались гроши – при том, что писать на износ приходилось.
Нельзя выпрашивать и слабость свою показывать, что ты в бедственной ситуации. Этим обязательно будут пользоваться.
– Печататься у нас не только выгодно, но и престижно! – продолжает делать хорошую мину при плохой игре главный, промокая лоб. Раскраснелся весь, его помощники не лучше выглядят…
Могу я считать, что уже отыгрался? Пожалуй, нет. Не хватает финальной росписи кнутом.
– Престиж и адекватность издательства сильно упали в моих глазах, – качаю головой и поднимаюсь. Все, цирк уехал.
– Но мы как-то можем это исправить? – подается мужчина вперед.
– Никак, – сообщаю с огромным удовольствием. – Мне не интересно… больше.
И хочу добавить, что планирую разорвать контракт, но снова взглядом за Искру цепляюсь.  Которая тоже здесь сидит все это время. На самом краешке стула. Молчаливая и бледная. И даже жаль ее становится – я-то уйду, а ей остаться придется.
Хотя какая жалость? Мне это не свойственно.
Как и то, что я выдаю дальше.
 
ЧЕРТОВ ЭГОИСТ
 
Он – чертов эгоист. Самодовольный. Чужой.
Не то чтобы я раньше его знала - думала, что знала. И вообще слишком много о нем думала… Сейчас до меня окончательно доходит. Самоуверенная сволочь, вот кто этот Поздняков. Но размышлять об этом не стоит.  Где-то я читала – и согласилась ведь тогда – что если ты не можешь человеку в лицо сказать гадости,  не думай их. Это трусость. Хотя я кто? Трусиха. Разве рассказала, что произошло вчера? Возмутилась тем, что на меня всех собак пытаются повесить? Хоть кому-то возразила? Нет.  И от этого тошно.  А еще от того, что я невольно продолжаю любоваться Поздняковым.
Привет, я Искра, и я идиотка.
Но он такой… острый. Уверенный. Глаза сталью поблескивают. А все те, кто ходит по издательству задрав нос, сейчас едва ли не на задних лапах перед ним отплясывают.
Поздняков наотмашь бьет словами не только в своих книгах, но и вслух  может. Колет до кровавых отметин – а сам при этом будто не пачкается. И я не могу не восхищаться. И не могу не хотеть его…  Да-да, как обычная человеческая самка, которая из всех присутствующих мужиков старается выбрать самого сильного и статусного. Таков биологический закон. Чем больше силы, выше статус у самца, тем вероятнее, что он сможет прокормить и защитить будущих детей.
А кто здесь самый главный самец, понятно даже без розовых очков.
Отвращение к себе самой чувствую. Весь цивилизованный налет куда-то девается в присутствии Позднякова. Ужасно это. А еще возбуждение чувствую. Что-то стреляет внизу живота – нош-па не поможет. Щеки горят, ладони потеют, а коленки до одури сжать хочется. Или раздвинуть…
Черт. Я с ума схожу. Думала, меня вся эта биология не касается. Что помани какой-нибудь миллионер-принц-знаменитость, я только недоуменно бровь вздерну. Я же видела привлекательных богачей, даже общалась с ними – по работе, через отца, у которого были разные клиенты. Но никогда не вела себя как… животное.
Получается, если бы Поздняков меня поманил, я бы согласилась?
“А  ты и согласилась”, – ехидно напомнил про вчерашнее внутренний голос.
  
Я так погрузилась в размышления о  том, какая я пропащая, что едва не пропустила самую главную фразу. С нажимом сказанную.
“Мне не интересно больше”.
И пауза театральная… Злит меня. И будоражит. А потом – как морозом окатывает. Потому что чертов гений продолжает:
– Я не хочу больше работать с такими сотрудниками.
Взгляд потрясенно поднимаю – он что, и правда разорвет контракт? – и натыкаюсь на его. Насмешливый.