"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

Ее лицо с годами стало круглее и мягче, но сегодня его черты снова заострились.
— И где ты остановилась?
Я подошла поближе к ткацкому станку, чтобы разглядеть рисунок.
— Я остановилась у той черты, за которую не смела переступать, — ответила мать и огляделась, чтобы удостовериться, что мы в комнате одни. — А ты должна остановиться у своей черты. Если не хочешь спутать все нити в нашем семейном узоре.
Моя первая мысль была: она все знает! Вторая мысль: она ничего не может знать, потому что нечего знать, все происходит только у меня в сердце и в воображении. А туда никому не дано заглянуть. Моя третья мысль была: что отвечать на это? Я дала самый простой и пустой ответ:
— Не понимаю, о чем ты говоришь.
Мать встала со стула.
— Не надо, Елена. Ты говоришь с Ледой. С Ледой, а не с матерью — ты понимаешь разницу?
Да, я понимала разницу. Леда — имя, навечно связанное с Лебедем. Я кивнула. Я была разоблачена. Но к счастью, разоблачена матерью, которая пережила подобное, и прежде, чем произошло непоправимое. Ничего вообще не произошло! Так я успокаивала себя.
— Зевс — это другое дело, — говорила мать. — С Зевсом муж вынужден примириться, с Зевсом не поспоришь. Но…
Мать покраснела и продолжила:
— Кто бы мог подумать, что мне придется говорить с дочерью об этом… Изменять нелегко, даже с Зевсом. После этого наша жизнь с отцом — с Тиндареем — стала иной. Он пытался забыть, старался не обращать внимания, но разве это возможно? Скажи, ты сама могла бы не обращать внимания на подобные… поступки мужа?
— Не знаю, — призналась я, хотя понимала, что женщинам полагается не обращать внимания на такие вещи.
— Вот видишь! А тут — не Зевс, всего лишь Парис! Совсем мальчик, и к тому же чужеземец, и, возможно, враг. Я понимаю, он может ослепить женщину, но ты, Елена! Ты должна сохранять ясность ума.
Благодаря Афродите у меня не осталось ума, подумала я. Одни только чувства. Я слабо улыбнулась.
— Да, я знаю, что ты не питала… страсти к Менелаю. В прошлом Афродита разгневалась на Тиндарея. Возможно, она решила отыграться на его дочери. Таковы боги. Но я прошу тебя, принеси ей жертвы, постарайся добиться ее благосклонности. Она услышит твои мольбы и выполнит твое желание.
Нет, жестокая богиня выполняет только собственные желания. Повинуясь непонятному капризу, она призвала меня и наделила своей сокровенной природой. Она исполнила свою прихоть. Теперь я страдаю. Но как сладостны эти страдания! Я вздохнула. Мать проницательно посмотрела на меня.
— О Елена, прошу, не губи себя с этим мальчиком!
Мне хотелось сказать: по крайней мере, он человек, а не… птица! Но я придержала язык. Вместо этого я обняла мать, крепко прижала к себе.
— Мама, — прошептала я, — как плохо, что мы с тобой так похожи. И как хорошо.
— Нет, Елена, нет… — почти беззвучно выдохнула она.
Скажи, а ты хотела бы, чтобы в твоей жизни этого не было? Это главный вопрос.
Да, Елена, хотела бы! Это сломало всю мою жизнь!
— Но тогда и меня не было бы.
Меня поразила эта мысль. Будь на то воля матери, меня выбросили бы из жизни — по сути, как Париса.
Так Парис стал причиной того, что тесные узы, связывавшие меня с семьей, порвались — сначала только в душе. Пока только внутренне я простилась с матерью. Внешне все было по-прежнему гладко, словно фиги катались в меду. Но в душе все изменилось, прежние чувства переродились.
Я стояла в тени колоннады, окружавшей передний дворик. Колонны отбрасывали короткие полуденные тени. Я теребила браслеты, расстроенная словами матери.
Гермиона подошла в сопровождении своей любимой служанки, Низы. Как всегда, при виде дочери я повеселела. Ее длинные кудри, выбившиеся из-под ленточки, ее всегда готовые к улыбке губы — все это наполняло меня радостью. Дитя моего сердца. Может ли дочь понять, что она значит для матери? Может, я несправедлива к своей матери. Может, она и не согласилась бы вычеркнуть из своей жизни встречу с Зевсом, а вместе с тем и меня. Но зачем она так сказала? Чтобы задушить мое чувство к Парису?..
 
— Парис! — закричала Гермиона, обрадованная встречей с ним гораздо больше, чем со мной.
Он ведь немногим старше ее. Мальчик! Мать называла его мальчиком.
— Здравствуй, моя маленькая подруга! — Здороваясь, Парис опустился на колени перед Гермионой, склонил золотоволосую голову. — Мне не терпится увидеть этих черепах, которых ты так любишь.
— Здравствуй, Парис! — сказала я.
Не вставая с колен, он поднял голову. Наши глаза встретились. Его были янтарного цвета, цвета темного меда, пронизанного солнцем.
— Мы вместе отправляемся в экспедицию, — сказал Парис и встал с колен.
— Да, Гермиона поведет нас.
Я перевела дыхание. Гермиона должна быть с нами. Если нам придется бежать — Гермиона должна быть с нами. Не знаю, почему мне пришла в голову мысль о бегстве.
Бежать из Спарты? Но я царица. Царицы не пускаются в бега. Почему мне пришла в голову эта мысль? Парис ведь не предлагал мне бежать.
Но что еще остается? Он не может на правах гостя жить здесь вечно.
Нет-нет, это невозможно! Я даже затрясла головой, в ужасе от собственных мыслей.
— Мама, ты совсем как одержимая! — засмеялась Гермиона. — Без всякой причины подпрыгиваешь, трясешь головой!
«Одержимая». Да, я одержимая.
Парис рассмеялся звонко.
— Веди нас, мне хочется поскорее увидеть твоих питомцев.
Парис занял место за спиной у Гермионы и оглянулся на меня.
Дорога через царский лес была такой же таинственной, как и сам черепаший питомник. Вершины высоких деревьев смыкались и перешептывались над головой. Первые весенние цветы пробивались сквозь землю, светлея в укромных уголках, где им предстояло раскрыться и отцвести вдали от чьих-либо глаз. Я отпустила Париса с Гермионой вперед, мне хотелось, чтобы они подружились. Я мечтала, чтобы Парис понравился дочери.
Но для чего? Елена, для чего? Какой в этом смысл? Однако грозный зов Афродиты звучал все громче в моей душе, звучал как… водопад, шум которого доносился из леса.
Я замедлила шаг и огляделась в поисках источника этого шума. Звук падающей воды всегда зачаровывал меня. Впереди в лесном полумраке виднелся грот. Странно, что никогда раньше я не замечала его во время лесных прогулок.
Повеяло прохладой. Водный поток мощной струей бился среди камней, образуя овальный водоем, по поверхности которого расходилась рябь. Все вокруг было зеленым, черным и белым: зеленая листва, черная вода, белые брызги пены. Вдруг раздался тот особый плеск, который издают человеческие тела, погружаясь в воду.
Так это приют двух любовников! Я смутилась и тут же посмеялась над собой. Неужели я до сих пор так невинна и наивна? Если шевельнусь, то вспугну их. Исполненная великодушия, я не хотела мешать. Я решила дождаться удобного момента и тихо уйти. Присев за кустарником, я затаила дыхание. Меня только беспокоило, что тропинка, по которой ушли Гермиона с Парисом, дальше разветвляется, и я не буду знать, куда они свернули. Скорее бы уж эти любовники заканчивали свои дела. Я ругала себя за то, что отстала от Гермионы и Париса. Голоса приблизились ко мне, усиленные эхом над водой.
— А я боялась, что ты рассердишься! — говорила женщина.
После некоторого молчания мужской голос ответил:
— Я счастлив! Так счастлив, что не нахожу слов. Наконец-то боги улыбнулись мне. Надеюсь, они пошлют мне сына.
Чей это голос? Неужели Менелая?
— А может, даже двух сыновей! В моем животе без труда уместится двойня.
Женский голос, пожалуй, мне незнаком. Или я его где-то слышала?
— Ну, это слишком большое счастье! Я буду рад и одному!
Да, это Менелай. Ошибка исключена.
Вода в пруду заволновалась, кусты раздвинулись, мелькнули рука, спина. Ничего не соображая, я отпрянула в надежде, что меня не заметят. К счастью, кусты снова сомкнулись, спрятав любовников.