"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

— Да.
Он стоял передо мной. Все желания, все мечты сосредоточились в одном существе. Я протянула руки и обняла его. Это был не сон. Парис не исчез. Он прижал меня к себе, он был реален — я даже почувствовала боль, таким сильным было его объятие. Я поцеловала его. Прикосновение его губ разбудило чувство, совершенно неведомое мне.
Я стремилась к этому, мечтала, воображала, как это бывает, но ни разу в жизни не испытала. И вот сейчас словно зрелый плод упал с дерева и лопнул, затопив меня соком, сладким как первый мед, слишком прекрасным, чтобы вкушать его.
— Елена! — прошептал Парис.
Еще мгновение — и я бы опустилась на пол возле мраморного алтаря и увлекла Париса за собой. Но нет, нет, нельзя, и я высвободилась из объятий.
— Парис! Я не знаю… Я не могу…
— Ты любишь меня? — спросил он.
Три слова. Три простых слова. Он стоит передо мной, такой прекрасный, и спрашивает. О том, что только и имеет значение.
— Да, — сдавленно отвечаю я. — Но…
Я поворачиваюсь и бегу прочь.
Не могу же я любить человека, которого не знаю!
На самом деле я его знаю. Знаю с самого начала времен, сколько существует мир. Так мне, по крайней мере, кажется. Я знаю его лучше, чем Менелая, лучше, чем Клитемнестру, и даже лучше, чем самоё себя.
Если рассуждать здраво, то я его, конечно, совсем не знаю. Я знаю его только так, как этого пожелала Афродита, а истинно это или ложно?
XXII
— С какой целью они приехали? — со сна спросила я у Менелая, приоткрыв глаза и глядя, как он застегивает гиматий.
Голова болела, будто меня сильно ударили по затылку. Не верилось, что ночные события произошли наяву. Наверняка это был сон. Я протянула руку и коснулась лодыжки. Похоже, там синяк. Остался после встречи со змеей. Но даже если я и побывала в святилище — может, я хожу во сне? Сейчас Менелай обернется и скажет: «Кто приехал? Не понимаю, о чем ты», и я вздохну с облегчением.
— Их прислал царь Приам. Так они говорят. По всей видимости, оскорбления и поношения Агамемнона достигли Трои. Приам отправил послов, чтобы добиться возвращения Гесионы или хотя бы встречи с ней.
Я села на постели. Значит, все правда. Троянцы в Спарте.
— И они встретятся с Гесионой?
Менелай усмехнулся.
— Разумеется, нет. Агамемнон не допустит этого. При встрече Гесиона скажет, что не хочет возвращаться в Трою. Тогда Приам перестанет требовать изменения ее горестной участи, и Агамемнон лишится возможности возмущаться требованиями Приама.
Менелай вздохнул и добавил:
— По-моему, молодые люди не горят желанием освобождать Гесиону — нужно отдать должное их здравомыслию. Они пустились в путь, чтобы ублажить Приама и повидать Грецию. Молодежь любит странствовать по свету.
Я встала с постели и хлопнула в ладоши, вызывая служанку.
— Я очень сожалею о смерти твоего деда.
— Да, как только исполню долг гостеприимства, сразу отплыву на Крит. Обычай есть обычай. Гость — лицо священное, и его нужно принять как полагается.
Да, закон гостеприимства у нас свято соблюдается. С детства нас учат: «Уважай богов, уважай родителей, уважай гостя». Таковы три важнейшие заповеди. Гостя нужно развлекать, даже если близкий человек находится при смерти или умер. Мы все помним историю о том, как царь Адмет принимал Геракла у себя во дворце, в то время когда царица умирала. Геракл узнал, что в доме горе, только услышав рыдания домочадцев. Союз, который заключают гость и хозяин, передается по наследству. Даже «гостеприимны по отцу» не вправе причинять друг другу вред и воевать друг с другом. Узнают же они друг друга по «символу» — дощечке, которую некогда отцы или предки, заключая союз гостеприимства, разломали пополам.
Итак, девять дней Парис будет нашим гостем. Девять дней… Я боялась выйти из комнаты и снова с ним встретиться. Еще больше я боялась с ним не встретиться.
 
Чтобы Менелай с Агамемноном могли скорее отправиться на Крит, решено было традиционный торжественный пир в честь гостей устроить тем же вечером. Мне пришлось расстаться с надеждой просидеть весь день в своих комнатах. Я отдала распоряжения поварам, и они трудились с полудня не покладая рук. Я велела украсить залы цветущими ветками персика и миндаля, приказала самым искусным игрокам на лире явиться, когда станет смеркаться, во дворец, известила родителей и братьев о предстоящем пире. Я больше не испытывала неловкости, посылая за родителями, поскольку давно ходила в царских сандалиях, носила золотую диадему и привыкла распоряжаться во дворце. Все приготовления я сделала, не выходя из своих покоев, опасаясь встречи с Парисом.
Стемнело, на землю упали синие сумерки — «прозрачные», как их называют. Солнце скрылось, и над горизонтом ярко засияла звезда Афродиты, большая и светлая. С юга дул ветерок, теплый и ласковый.
Пришло время одеваться, и я позволила девушкам самим выбрать для меня наряд, не представляя, как мне одеться. По правде говоря, это не имело значения: будь моя воля, я бы выбрала такое платье, чтобы сделаться невидимкой. А вместо этого я терпеливо сидела, пока девушки переплетали мои локоны золотыми нитями, надевали диадему с золотым символом солнца надо лбом и шептали слова восхищения.
— Ты сегодня такая тихая, госпожа, — сказала одна из служанок. — Мне кажется, надень мы свиной пузырь тебе на голову — ты и то не промолвишь ни слова.
Ее болтовня вывела меня из равновесия.
— Помолчи! — приказала я.
Служанка переглянулась с остальными, многозначительно приподняв бровь.
Прозрачные сумерки сгустились, стало совсем темно. В зале зажгли светильники. Оттуда слышались звуки лир и виднелась полоска света. Я глубоко вздохнула и переступила порог. Не сделав и трех шагов, я почувствовала, как в висках под диадемой стучит кровь.
В зале матушка держала за руку Гермиону и показывала ей чужеземцев.
— Дорогая дочь, — обратилась мать ко мне, — я думаю, это прекрасная возможность научить Гермиону, как вести себя на придворных празднествах — ведь их будет немало в ее жизни. Ей уже девять лет.
Мы с матушкой давно перестали в разговорах упоминать о том, что у Гермионы может появиться брат или сестра.
— Мамочка! — воскликнула Гермиона и бросилась ко мне. — Ты просто как… как царица!
Обычно дочь видела меня в повседневной одежде — когда мы с ней играли или гуляли.
— Она и есть царица, — сказала матушка с гордостью.
— Ты тоже, — напомнила я дочери.
Я наклонилась к ней и улыбнулась.
— Ты тоже станешь царицей. Быть царицей не так уж трудно. Просто в торжественных случаях нужно надевать особую одежду. Все остальное время жизнь царицы не отличается от жизни других людей, следует лишь привыкнуть к тому, что на тебя постоянно смотрят.
— Почему?
Гермиона нахмурила бровки.
— Потому что люди, как это ни грустно, хотят найти в царице недостатки.
— У тебя нет ни одного! — уверенно заявила Гермиона.
Ее чистосердечная преданность заставила меня улыбнуться. О, если б мы, родители, всегда были достойны детской веры в нас!
— Когда вырастешь, найдешь во мне множество недостатков.
— Эти люди, — заговорила матушка, — они мне не нравятся.
Она кивнула в сторону очага, где горели кедровые и сандаловые поленья, потрескивая и наполняя комнату ароматом.
— Мне кажется, они шпионы. Приам прислал их, чтобы выведать наши слабые места. Я думаю, он собирается напасть на нас.
— Из-за своей старшей сестры?
Меня удивила подозрительность матери.
— Все понимают, что сестра — всего лишь предлог.
С этими словами мать приблизилась вплотную, и я почувствовала слабый запах лилий, столь любимый ею.
— Приам считает, что мы готовимся к войне, и Агамемнон действительно этот вопрос для себя уже решил. Чует мое сердце, войны не миновать.
Я вспомнила, как Агамемнон не так давно в Микенах демонстрировал оружие и доспехи.