"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

Тропа стала еще круче и значительно сузилась, превратив поток паломников в узкий ручеек; вдруг она сделала резкий поворот и уперлась в огромный серый камень, который преградил нам путь. Внутри у меня все затрепетало, сердце ушло в пятки, и я не сразу поняла отчего. А причина была в нахлынувшем на меня воспоминании из детства: валун, на его вершине сивилла, которая выкрикивает свои ужасные пророчества. На вершине этого камня тоже что-то виднелось, я вздрогнула и напряглась, готовясь к встрече с неведомым.
Сбившиеся в кучу возле камня, одетые в лохмотья, люди начали глумиться и оскорблять нас.
— А, Тиндарей! Отчего не приходишь на рынок? Самое подходящее место для тебя — ты ведь торгуешь своими дочерьми! — кричал один.
— Нет, только Лебедушкой! — выкрикнул другой.
Откуда они узнали мое домашнее прозвище? Как они посмели произнести его?
— Посмотри-ка на свою жену! Посмотри! — закричали все хором. — Что там прилипло у нее между ног? Уж не перышки ли?
— С кем следующим? — Теперь толпа нападала на мать. — С быком, как царица Крита? А не хочешь попробовать с дикобразом?
Один вскочил на камень и замахал руками, его плащ захлопал.
— Улетаю! Улетаю! Тут появилась птица поважнее!
Отец с матерью шли опустив головы, что было очень непохоже на них, и не давали никакого отпора.
Клитемнестра отделалась довольно легко: когда она проходила мимо улюлюкающей толпы, ей досталось несколько замечаний лишь по поводу коренастой фигуры и больших ступней. А затем наступила моя очередь. Толпа продолжала свистеть и визжать, а кто-то попытался сорвать с меня покрывало:
— А клюв у тебя есть? Покажи-ка клюв!
Теперь, когда покрывало хотели сорвать, я стала его защищать. Я изо всех сил вцепилась в золотой обруч и не отпускала рук.
— А где скорлупа? Яйцо-то большое было? [281]
Кричали еще что-то, но я не помню что. Я прошла мимо как можно быстрее, стараясь при этом не бежать — чтобы не показать им, что боюсь. Но меня била дрожь. Оказавшись по ту сторону камня и оставив насмешки за спиной — теперь они предназначались тем, кто шел следом, — я бросилась к матери.
— Все позади, — сказала она. — Мы не предупреждали тебя, но все это входит в обряд посвящения — пройти через шквал оскорблений. Но ты выдержала испытание.
В ее голосе слышалась гордость за меня.
— Для чего это нужно?
Я находила такой обычай жестоким и бессмысленным.
— Чтобы всех уравнять, — ответил отец. — Цари и царицы должны претерпеть унижение наряду с прочими смертными. Что бы нам ни кричали — мы не имеем права наказать крикунов. Таковы правила.
Отец рассмеялся, словно речь шла о самом простом деле, но я понимала, что это смирение стоило ему больших усилий и размышлений.
— Да, это урок смирения, — добавила мать. — Человек должен хоть раз услышать самое гадкое, что о нем болтают за глаза. Особенно если он постоянно окружен льстецами.
Мы приостановились, дожидаясь Кастора и Полидевка, которые продирались сквозь град насмешек.
— Считается, что мы извлекаем из этого испытания уроки, — говорил отец, и его губы искривились, как это бывало, когда его посещала важная мысль. — Лично я извлек один урок: он касается Елены. Мы пустим слух, что она прекраснейшая из женщин на свете. Да, именно так. Не больше и не меньше. Она будет по-прежнему носить покрывало. Это подогреет интерес и увеличит выкуп с жениха.
— Но мне еще рано выходить замуж… — прошептала я в надежде, что это действительно так: мне всего десять лет. — А покрывало…
— То, чего люди не могут увидеть глазами, они дорисовывают воображением. А потом со всей одержимостью стремятся получить. Но то, чего они страстно желают, стоит дорого, и люди готовы платить любую цену. Если люди будут видеть радугу каждое утро, ее перестанут замечать. А мы скажем, что радуга здесь, под покрывалом, но никому ее не покажем.
— Прекраснейшая из женщин на свете? — прищурилась мать. — Вправе ли мы делать такие заявления?
Тут, хохоча и спотыкаясь, к нам подбежали Кастор и Полидевк.
 
— Они знают слишком много! — сказал Кастор. — Похоже, они знают о нашей семье все!
— Они знают только одно — как больнее обидеть нас, — ответила я. — А это не так уж мудрено — обидеть человека. Я не понимаю, что такого еще они могут знать.
Клитемнестра одобрительно посмотрела на меня.
— Елена права. Оскорбить человека несложно. Подняться над оскорблением — куда труднее. Обиды мы помним гораздо дольше, чем похвалы. Так уж устроены люди.
— Создается впечатление, будто боги устроены точно так же: наши восхваления и богатые жертвоприношения они принимают как должное, а оплошности и упущения помнят вечно [282],— проворчал отец и окинул взглядом процессию. — Идемте же, мы теряем время.
Испытывая облегчение оттого, что грязные насмешки остались позади, мы подставили пылающие щеки освежающей прохладе горного воздуха. Меня озадачили непонятные слова и странные намеки. Почему клюв? При чем тут яичная скорлупа?
Подъем на этом не заканчивался. Тайгетские горы так высоки, что снег на вершинах не тает долго после того, как в долине отцветут яблоневые и айвовые деревья, а появляется вскоре после сбора урожая. Это целая горная гряда, которая великой стеной протянулась в центре страны. По одну сторону находится ужасное Стимфальское озеро, где Геракл сражался со зловещими птицами, а по другую — Немейский лес, где он убил льва с непробиваемой шкурой. Мне безумно захотелось увидеть все это.
Когда мы прибыли к дому посвящений, дневной свет, как и должно, померк. Показалась роща черных тополей, они возвышались над прочими деревьями, покачивались на вечернем ветру, нашептывали свои тайны. Мы прошли по узкой аллее между ними и сразу оказались у плоской площадки, освещенной сотнями факелов.
— Богини приветствуют тебя.
Жрица в мантии обратилась ко мне, протянула высокий изящный сосуд и приказала выпить. Я поднесла сосуд к губам и узнала вкус кикеона — напитка из белого ячменя, собранного со священного поля Деметры, и мяты. Потом жрица указала на мужчину с горящим факелом: от него я должна была зажечь свой. Я повиновалась.
Мой факел загорелся, и мне велели присоединиться к процессии, которая казалась цепью огней, завивавшихся спиралью: земля стала похожа на усеянное звездами небо. Сотни мистов, как называются участники мистерий, исполняли сложный танец. Людская цепочка кружилась, извивалась и образовывала в сгущающейся темноте замысловатые узоры из факелов.
— Мы танцуем в честь богини, — шепнула жрица мне на ухо. — Не бойся, не сдерживай себя. Отдайся танцу.
Окруженная мистами, я лишилась собственной воли помимо своего желания. На неровной почве в темноте легко было оступиться, но танцующие словно летели, не касаясь земли. Я присоединилась к ним, и меня тоже подхватил поток и понес. Я забыла родителей, забыла братьев и сестру. Я забыла Елену, которая обязана носить покрывало, прятать лицо и подчиняться, и почувствовала себя свободной. Персефона взяла меня за руку, и я услышала ее шепот:
— Когда тебя подхватывают и уносят — это не плен. Это освобождение из плена.
Я чувствовала ласковое пожатие ее нежной руки, ощущала аромат ее волос. И знала — они цвета темного золота, хоть я не видела их.
Вдруг танец оборвался, наступила тишина. Жрица воздела руки к небу. Я с трудом различала ее фигуру в слабом свете.
— Вы отведали священного напитка, — провозгласила она. — Вместе с ним в вас вселилась богиня. Теперь вы должны произнести священную клятву.
Сотни голосов смешались, в общем гуле нельзя было разобрать слов. Я, как и все, знала эту клятву наизусть: «Я постился. Я пил кикеон, брал кое-что из большой корзины и, подержав в руках, клал в маленькую, а из маленькой опять в большую» [283].