"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)
Именно это вбил себе в голову Эдуард Стаффорд, герцог Бе-кингем, ведший свой род от шестого и младшего сына Эдуарда III. У нас с ним был общий прадед: Джон Бофор, сын четвертого сына Эдуарда III, Джона Гонта. Поэтому Стаффорд похвалялся, что в нем больше крови Плантагенетов, чем во мне.
Одной похвальбой дело не обошлось. Он связался с неким монахом-предсказателем, коему якобы открылось, что герцог «будет иметь все». И Бекингем заявил: «Если уж говорить о королевском достоинстве, то я являюсь очередным претендентом на корону». А самое удручающее, по его словам, то, что Господь явно наказывал меня (за что?), «лишая процветающего потомства посредством смерти сыновей».
После ареста Стаффорда пытали и сочли виновным в измене, а в итоге вскрылось его полнейшее вероломство. Он испросил у меня аудиенции, на которую намеревался принести кинжал, спрятав его в складках одежды. Бекингем собирался смиренно преклонить колени, а потом неожиданно вскочить и заколоть меня. Но предателю не представился случай «покончить с королем Генрихом так же, как отец хотел покончить с Ричардом III».
Уилл:
Бекингем не отличался большим умом, впрочем, глупостью страдали многие отпрыски именитых родов. Наверное, ему втемяшилось, что титулы и родство обеспечивают его особе своеобразную неприкосновенность — странная уверенность в свете того, что на памяти нынешнего поколения убили трех королей: Генриха VI, Эдуарда V и Ричарда III.
Генрих VIII:
У меня были и другие родственники, еще более дальние и весьма многочисленные в силу древности нашего рода. В общем, известных мне претендентов насчитывалось предостаточно.
Я не мог оставить трон только Марии. Лишь одна женщина в Англии царствовала с 1135 года самостоятельно — Матильда. Но ее кузен Стефан (а он состоял с Мод в таком же точно родстве, как Яков V с Марией) отобрал у нее корону в результате кровавой и разорительной гражданской войны. Такого я допустить не мог.
Если бы только у меня был наследник! Если бы…
Впрочем, сын-то у меня есть. Бесси родила мне здорового мальчика. Почему же я забыл о нем?
Потому что он незаконнорожденный. Да, я признал его, но бастарда лишали прав наследования.
Льющийся из окна солнечный свет разукрасил пол узорами. Я мерил шагами свой кабинет, ломая орнамент из теплых золотистых стрел. «Неужели это действительно помешает ему стать королем? — размышлял я. — Разве не известны истории подобные примеры?..»
Скажем, Маргарита Бофор вела свой род от внебрачного сына Джона Гонта. Ходили слухи, что Оуэн Тюдор так и не стал мужем королевы Екатерины. Однако меня не устраивали такие сравнения, поскольку они подрывали устои моих собственных прав на трон. Конечно, можно вспомнить и самого Вильгельма I Завоевателя, незаконного отпрыска нормандского герцога. Имелись также сомнения по поводу того, что Эдуард III был сыном Эдуарда II. Вероятнее всего, отцом его являлся Мортимер, любовник королевы Изабеллы. А Ричард III заявил, что его братец Эдуард IV, зачатый от любовника, появился на свет, когда праведный герцог Йорк сражался во Франции.
Пусть история свидетельствует против меня. Но мой сын — действительно мой! Всем это известно. Я не мог сделать его законнорожденным. Но даровать ему титулы, приобщить к высшей знати, дать соответствующее образование, подготовить его для царствования и назвать наследником в завещании — почему бы и нет? Ему всего шесть лет, времени вполне хватит на то, чтобы народ успел узнать и полюбить его, и когда придет срок…
Я остановился. Ответ, смутно маячивший передо мной, наконец был найден. Не идеальное решение, но выход. Я сделаю мальчика герцогом Ричмондом, а такой титул жаловали только принцам. Пора приблизить его ко двору. Довольно уже ему прятаться в тени.
Екатерина, разумеется, не обрадуется. Но ей придется признать, что это единственный способ защитить Марию от самозваных претендентов на ее трон. Наша дочь заслуживает лучшей участи.
Уилл:
Лучшей участи она, увы, так и не дождалась. Оправдались самые большие страхи Генриха. Испанский король Филипп II видел в Марии лишь удобную возможность сделать Англию испанской провинцией. Он женился на ней, притворяясь влюбленным; когда же она отказалась передать ему богатства своей страны и предоставить в его распоряжение флот, он бросил ее и вернулся в Испанию. Теперь она неустанно плачет и тоскует о нем. Несчастнейшая из женщин.
XXXII
Генрих VIII:
Нам предстояла обычная официальная церемония. Наряду с моим сыном титулы получат и другие родственники: мой кузен Генри Куртене станет маркизом Эксетером; мой племянник Генри Брэндон, девятилетний сын Чарлза и Марии, — графом Линкольном. Я также сделаю Генри Клиффорда графом Камберлендом, сэра Роберта Рэдклиффа — виконтом Фицуолтером, а Томаса Болейна — виконтом Рочфордом. (Завистники посмеивались над последним назначением, полагая, что оно получено благодаря заслугам Марии Болейн. Это совершенно несправедливо — сэр Томас верно служил мне и достиг успеха во многих деликатных миссиях.)
Уилл:
При всех его дипломатических талантах он не сумел бы стать избранником, способным достойно представить Клименту вашу просьбу об аннулировании брака! Временами Генрих проявлял редкостное непонимание, и сэр Томас Болейн — великолепный тому пример. Именно ради титулов этот отъявленный придворный льстец стремился повыгоднее продать своих детей.
Генрих VIII:
Церемония состоялась в июне 1525 года в Хэмптон-корте, парадном дворце Уолси. Да, его строительство наконец завершилось. Кардинальские владения раскинулись на речных берегах, в двадцати милях от Лондона выше по течению — то есть в шести часах доброй верховой прогулки. Темза там любезно сужалась до спокойного потока, который мало зависел от морских приливов и отливов. И окрестности выглядели весьма живописно: зеленые луга, рощицы и цветущие кустарники. Воздух казался прозрачным и чистым… будто в Эдеме.
Дворцовые стены были видны с воды. Сложенные из красного кирпича, они ярко пламенели под лучами утреннего солнца. Хэмптон-корт возвышался на некотором расстоянии от пристани. Но стоило сойти на берег и подняться по крутой аллее, как взору представало великолепное здание затейливой симметричной архитектуры, окруженное широким рвом, воды которого игриво поблескивали. В сущности, ров служил лишь украшением — Хэмптон-корт не выдержал бы осады. Он предназначался для увеселения и услады чувств, и в сравнении с ним любые дворцы, даже самые роскошные, выглядели мрачными и унылыми.
Уилл:
Французы, разумеется, уже давно возводили просторные и изысканные замки, называемые шато. Им надоели тесные сырые крепости прошлых веков, где красотой и удобствами можно было наслаждаться лишь ценой потери безопасности. Екатерина оказалась права в своих подозрениях — Уолси был скорее французом, чем англичанином.
Генрих VIII:
Я никогда особо не интересовался строительством, хотя, как ни странно, любил проектировать корабли. Но, поднимаясь по широкой, радующей взор и, безусловно, уязвимой для нападения аллее к Хэмптон-корту, я вдруг испытал необычайное волнение. И оно вылилось в желание — более того, в осознание крайней необходимости — создать новый дворец, самому руководить чертежными работами… чтобы он прославил меня на суше, так же как «Большой Гарри» на море. И тут же нашлось название: «Идеал».
Я грезил наяву, но меня вывели из задумчивости картины и звуки окружающей действительности. Перед нами появились ряды домочадцев Уолси, их алые, отделанные золотом ливреи сверкали на солнце. Мы проходили мимо идеально ровной вереницы слуг — все они казались одного роста. (Я понял, что Уолси лакеев подбирает по росту, а советников — по уму, вне зависимости от внешнего вида последних. Восхитительно качественное разделение.) За ними следовали трубачи, их серебристые трубы сияли в ярких лучах утреннего светила. Прозвучали фанфары. Я придержал лошадь в ожидании продолжения церемонии приветствия.