"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

— А сейчас… — Она закутала меня в какой-то простой халат. — Отдыхать.
Я легла, хотя знала, что заснуть не смогу. Снаружи доносились голоса пирующих солдат.
Это продолжалось всю ночь.
Рано поутру, не постучавшись и не спросив разрешения войти, в комнату ввалился стражник. Я резко выпрямилась — этому следовало положить конец.
— Требую встречи с императором! — заявила я. — Немедленно!
Солдат растерялся.
— Император целый день занят, — пробормотал он. — Сначала у него намечено посещение гробницы Александра, потом встреча с чиновниками казначейства…
Итак, он намерен игнорировать меня. Хочет втоптать царицу в пыль, причинить как можно больше боли?
— Скажи, пусть отложит посещение Александра — он из своей гробницы никуда не денется. Подождет императора, тот побывает у него позже. А мне нужно поговорить насчет похорон Антония. Это очень важно!
Мардиан и женщины молча взирали на меня и прислушивались.
— Императора осаждают желающие заняться похоронами Антония, — заявил римлянин. — Восточные цари, его родня в Риме — все претендуют на эту честь.
Интересно, почему они уклонились от чести послужить ему при жизни, когда он в этом нуждался?
— Мне и только мне принадлежит право похоронить его, — настаивала я. — Разве я не его жена и не царица?
— Я передам твою просьбу императору, — ответил римлянин с таким видом, словно речь шла о чем-то незначительном.
— И мои дети? Что с моими детьми?
— Их надежно охраняют.
— Они живы? С ними все в порядке?
— Да.
— Ты клянешься?
— Честью императора, — сказал солдат. — Ни один волос не упал с их голов.
— Могу я их увидеть?
— Я спрошу об этом.
Увы, я пала так низко, что о праве похоронить собственного мужа и об участи собственных детей вынуждена узнавать через посредника.
— Чем же занят император, если не может встретиться со мной прямо сейчас или в ближайшее время?
— Он осматривает сокровища, изъятые из мавзолея. Надлежит составить их опись.
— Разумеется.
Разумеется, ничто не отвлечет Октавиана от подсчета награбленного.
— Но там находится нечто более драгоценное — тело моего мужа.
— Уверяю тебя, к покойному отнесутся с должным почтением.
Первый день моего заточения тянулся медленно. Отчасти то, что я оказалась в строгом заключении, пришлось кстати: я была так раздавлена и так слаба, что могла только лежать на кровати или сидеть у окна. Но со мной оставались преданные друзья, и я сумела выплакаться, выспаться и собраться с духом.
От Октавиана ответа не поступило. Лишь с приходом темноты нам принесли поднос с ужином.
Моим тюремщикам, видимо, доставляло удовольствие являться без предупреждения. Прежде чем рассвело, появился тот же самый римский командир, громко распахнув дверь.
— Госпожа! — крикнул он, склонясь над моей кроватью.
— Нет нужды так кричать, — заметила я. — Я не сплю. Но раз пришел, зажги мою лампу.
Он явился с горящим факелом.
— Хорошо.
Римлянин с готовностью повернулся и выполнил мою просьбу. Похоже, этот грубый солдат был не злым, а просто невоспитанным.
— Как тебя зовут? — спросила я.
— Корнелий Долабелла. Я знаю императора много лет и служу с ним с последней кампании. — Он повесил лампу на треногу. — Рад сообщить, что мой командир милостиво согласился удовлетворить твое прошение. Ты можешь заняться приготовлениями к похоронам Антония и провести их по своему усмотрению. Кроме того, тебя переведут в более удобные покои. Со всеми вопросами и пожеланиями обращайся к одному из его наиболее доверенных и уважаемых вольноотпущенников по имени Эпафродит.
Эпафродит! Не странно ли, что у Октавиана имеется доверенный слуга с тем же именем, что и у меня? А ведь это имя раньше приносило мне удачу — может быть, так будет и теперь.
— Я искренне благодарна императору.
— Он сказал, что в расходах ты не должна себя ограничивать.
— Император весьма щедр.
Он и мог не скупиться — к его услугам имелась моя казна.
Похороны Антония… что могу я написать о них? Что они были величественными, как и подобает похоронам царя? Да, его погребли со всеми мыслимыми почестями, торжественно, роскошно, с блеском и пышностью, когда-то считавшимися оскорблением старинных римских добродетелей, но соответствовавшими его воле. Тело везли в золотом гробу на массивном раззолоченном катафалке. Погребальное шествие было многолюдным, за катафалком шли плакальщики, процессия вышагивала под медленные и торжественные похоронные гимны — как печальная пародия на шествие Диониса, имевшее место в этом городе всего три дня назад. Те же флейты, барабаны, цимбалы — только мелодии теперь исполнялись совсем другие. И маршрут тот же — от дворцовых садов и через весь город, давая покойному возможность попрощаться с ним. Вот Мусейон… Гимнасион… храм Сераписа… широкая Канопская дорога… гробница Александра… и снова дворец, где мы некогда были счастливы.
 
Затем гроб внесли в мавзолей. Там его дожидался гранитный саркофаг со снятой крышкой. Тяжелый гроб подняли, поместили внутрь, крышка с тяжелым печальным стуком скользнула на место, и саркофаг закрылся намертво. Я преклонила колени, возложила на него гирлянду и, по обычаю фараонов, припала к холодному граниту, шепча:
— Анубису, Анубису вверяю тебя, мой дорогой.
Слова прощания.
Такими увидели эти похороны все.
Но я — я видела иное. Прежде чем гроб закрыли, я заглянула в комнату, где он стоял на похоронных дрогах. Лучшие в мире организаторы похорон позаботились о моем бесценном Антонии. Они сделали все, что в человеческих силах, дабы он совершил это великое путешествие, как должно.
По углам дрог пылали четыре факела в железных гнездах. Я подошла к гробу и заглянула в него, заранее ужасаясь тому, что должна увидеть.
Он изменился, словно стал меньше; как-то осунулся и опал после того, как его тело покинули неукротимый дух и неиссякаемое жизнелюбие. И он был так неподвижен — более неподвижен, чем каменная статуя, поскольку для человеческой плоти столь полное отсутствие движения противоестественно.
Я выдержала все, поскольку знала, что тело уже не имеет отношения к Антонию. Не оно должно стать моим последним воспоминанием, не такую картину я должна запечатлеть в сердце.
Я склонилась над гробом, чтобы коснуться его чела прощальным поцелуем, — и тут увидела это!
Его руки воистину остались его руками, они выглядели живыми. Вот шрам на правой руке — Олимпий занимался его заживлением, — это шрам Антония! Все, что осталось от его личности, сейчас воплотилось в этих сложенных на груди руках. Да, руки — они все решили.
Я плохо помню, что было потом, хотя обрывки происходившего всплывают в памяти с картинной отчетливостью, вплоть до деталей. Однако горе накатило на меня с такой неистовой силой, что я могла лишь отрешенно брести по улицам следом за катафалком. Улицы были полны народа, но я не видела никого и ничего, кроме медленно катившегося катафалка, ощущала лишь чудовищную боль утраты. Теперь я по-настоящему знала, что проиграла: Антоний ушел, Египет захвачен. От мраморных плит мостовой и стен домов тянуло жаром, который одолевал и ослеплял меня. Я рвала свою одежду, как деревенская вдова, наносила себе удары, не осознавая этого. Говорят, я причитала, завывала, взывала к богам. Может быть, но мне запомнилась лишь боль, затуманившая все, что бы я ни делала. Я перестала существовать, погребенная под всесокрушающим курганом страдания.
По возвращении я без сил рухнула на кровать, однако забыться не смогла. Меня мучил неприятный вопрос. Одна подробность, которую я поначалу забыла выяснить, но теперь она не давала мне покоя.
Долабелла находился на дежурстве. Я видела, что он несет караул у дверей, остановившись на почтительном расстоянии, и окликнула его в надежде на ответ.
— Да, госпожа?
Римлянин подошел к кровати, где я лежала без сил и, несмотря на жаркий день, дрожала в ознобе.