"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)
Канидий тем временем затащил на свое седло Мардиана, и мы обменялись улыбками. Нахлынуло облегчение: похоже, приготовления к смерти оказались преждевременными.
— Вперед! Выпьем! Отметим это! — кричал Антоний моим людям. — Любовь моя, у тебя найдется, чем угостить солдат?
— Повара во дворце остались, — заверила я его. — Мы все устроим как надо.
— И вина! Столько, чтобы хватило для веселья, но не хватило для похмелья. Да, и музыка — нужна музыка!
— Да. Сегодня будет все.
Он рассказал подробности. О том, как они вылетели из ворот, промчались галопом около пяти миль мимо рощи Немезиды, где находился мемориал Помпея, и прибыли на место, когда там только начались работы по устройству лагеря. Люди Октавиана рыли траншеи, размечали линии, чтобы ставить по ним палатки, но ничего другого сделать еще не успели. Солдаты и лошади отдыхали, и когда они увидели приближавшихся всадников Антония, кавалеристам едва хватило времени, чтобы вскочить в седла. Они проделали долгий переход, устали, их застигли врасплох, и серьезного сопротивления они оказать не смогли. Многих порубили на месте, остальные рассеялись и разбежались.
— Некоторые скакали прямо в море! — взахлеб рассказывал Антоний. — Не иначе, звать на подмогу Посейдона. — Его сильные руки поднесли ко рту золотую чашу, и он сделал хороший глоток вина. — А самым смелым был мой помощник Авл Цельс. Не думая об опасности, он ворвался в самую гущу боя, разя налево и направо.
Я воззрилась на плотного молодого человека. Он так и не снял заляпанный кровью кожаный нагрудник и держал под мышкой покореженный множеством ударов шлем. Антоний позвал воинов на пир сразу по возвращении, не дав им даже переодеться.
— Для меня это удовольствие и долг, — с поклоном промолвил Цельс.
— Он слишком скромен, — отозвался Антоний. — Он являл собой подлинную десницу Марса. Я буду доволен — нет, горд! — если кто-нибудь из моих сыновей станет таким же доблестным солдатом.
— Мне кажется, тебе не помешает сменить доспехи, — сказала я молодому воину. — Думаю, золотой панцирь, прежде принадлежавший Полемону, подойдет в самый раз. Он твой.
Драгоценное оружие и доспехи из арсенала не переносили в мавзолей, ибо они занимали слишком много места.
— О, нет… — Цельс попытался отказаться, но Антоний остановил его.
— Прими награду от царицы и от меня.
Цельс отправился в арсенал за подарком, а Антоний, склонившись, шепнул мне на ухо:
— Ты становишься расточительной, совсем как я.
Я пожала плечами: богатство ничего не значит, когда в любой момент может достаться врагам.
Благодаря вину и всеобщему радостному настроению в помещении становилось все более шумно, почти как в былые безмятежные дни, однако сохранялась некоторая напряженность. Солдаты ели с аппетитом, пили от души, но чувствовалась какая-то скованность. Наконец Антоний встал с ложа и поднял руки, призывая пирующих к молчанию. Оно воцарилось быстро — слишком быстро; значит, тишина таилась здесь все время.
— Друзья мои, — начал Антоний, — я хвалю вас за храбрость, проявленную сегодня, но прошу не расслабляться перед завтрашним днем. Ибо завтра… завтра мы встретим вражеское войско. Не только авангард, а всю армию. И в этой битве решатся наши судьбы.
Солдаты слушали внимательно, но их лица ничего не выражали. Я не могла понять их чувства.
— Я вызвал Октавиана на поединок, — неожиданно сказал Антоний. — Да, предложил ему встретиться как мужчина с мужчиной, один на один, с мечами в руках.
Я не думала, что люди способны в одно мгновение окаменеть и побледнеть так, как сейчас. Полный зал солдат замер и уставился на Антония.
— И он отказался. Но вместо прямого отказа ответил уклончиво: «Если он хочет умереть, есть много разных способов». Как смело! Как остроумно! Но, видишь ли, шутки шутками, а он прав. Я много об этом думал.
Он протянул чашу, чтобы ее наполнили снова. Слуга выступил вперед, Антоний дождался, пока тот налил вина и отступил, после чего продолжил:
— И я пришел к заключению, что завтра стяжаю честь живым или мертвым. Одержать победу почетно, но пасть в бою — честь не меньшая. В любом случае я останусь победителем. — Он прервался, чтобы глотнуть вина, потом продолжил: — Выпейте со мной сейчас, ибо завтра, возможно, вы получите другого командира, а я буду мертв.
Воины опомнились, и слова полились, словно вино:
— Нет, командир, ты не можешь…
— Никогда, мы умрем вместе с тобой…
— Зачем тогда идти на битву?
Юноша-виночерпий заломил руки и ударился в слезы.
— Тихо, прекратите! — сказал Антоний. — Я не хотел ваших слез. И уж тем более не собираюсь вести вас в бой, не рассчитывая на победу. Я говорю о том, что, как бы ни судили боги, они не в силах лишить меня чести, пусть даже я паду.
Его слова обескуражили солдат. Говорить накануне битвы о своей смерти — не лучший способ воодушевить воинство. И зеленые юнцы, и закаленные ветераны растерянно переминались с ноги на ногу.
— Сражайтесь, как сражались сегодня. Тогда завтра мы снова соберемся в этом зале, и от наших победных кличей содрогнутся своды, словно при землетрясении! — воскликнула я, выступая вперед. — Веет ветер победы. Я разговаривала с богами: Исида не оставила нас, нет, она защитит! И Геркулес поднимет грозную палицу в защиту своего потомка.
Я схватила руку Антония, подняла ее и обвела собравшихся взглядом.
— Разве ваши командиры не носят перстни с изображением Геркулеса? — Я знала, что Антоний раздал такие знаки своим людям. — Он придаст вам сил!
Соратники столпились вокруг Антония, заверяя в своей преданности. Снова грянула музыка, полилось вино.
Снаружи, на улицах, по-прежнему было пусто.
Жду в спальне. Темно, горит одна лампа. Хармиона раздела меня, сложила и убрала мое платье, как делала сотни, тысячи раз. Я натянула через голову ночную сорочку, словно и вправду собираясь спать, поднесла к лицу металлическое зеркало и при тусклом свете увидела в нем свои глаза, не подведенные, не подкрашенные. В них не было ни радости, ни страха. Разве что легкое любопытство.
Да, я любопытна. Только это и осталось. Но ждать недолго: ответ на последний, самый важный вопрос я получу уже завтра.
Однако идет Антоний… Я должна прерваться.
Он ступил в комнату, принеся с собой свет.
— Почему так темно? — пробормотал он.
С помощью своей лампы он зажег все светильники, включая разветвленный канделябр в углу. Пока он делал это, я выскользнула из-за письменного стола, перебралась на кровать и накрылась одеялом.
Я смотрела на него, когда он двигался по комнате: по-прежнему несгибаемый, полный силы.
— Пора отдохнуть, — промолвил Антоний, снимая доспехи и тунику.
Он делал это сам, не стал звать Эроса.
— Через несколько часов я надену вас снова, — сказал он своим доспехам, положив меч и кинжал поверх стопки.
— Оставь их, — сказала я ему, раскрывая объятия.
Он пришел ко мне, как бывало сотни и тысячи раз. Мы повторяли то, что мы часто делали раньше. Ничего исключительного. И в самой ординарности было нечто успокаивающее.
— Ты говорил с детьми?
Лишь этот вопрос прозвучал как нечто новое, отличавшее наш разговор от прочих.
— Да. Только что. Мне пришлось нелегко.
Завтра детям предстояло покинуть свои покои и укрыться в специально подготовленных помещениях.
— Им тоже, — отозвалась я.
— Для них это станет игрой, — возразил он. — Дети любят тайные ходы, убежища и казематы.
— Зачем тебе понадобилось столько света, если мы собрались спать? — спросила я. Мне вовсе не хотелось вставать и гасить лампы.
— Потому что я хочу посмотреть на тебя, — ответил он, чуть отстранившись. И не добавил: «В последний раз».
— Тогда смотри, — растроганно отозвалась я.
Антоний всмотрелся в мое лицо внимательно, словно читая книгу.
— Четыре года твое лицо заполняет мой взор, — произнес он. — Это все, что я видел и хотел видеть.