"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

Он снова припал к моей руке, задержавшись дольше.
— Тогда пусть он перестанет прятать их, — сказала я. — Никто не откликается на утаенные чувства.
Он так и не оторвал губ от моей руки, и его густые волосы упали вперед, коснувшись моего запястья.
— Вот как! — послышался со стороны входа негромкий голос.
Голос Антония.
Тирс отпрянул с виноватым видом.
Антоний чуть ли не прыжком преодолел расстояние от входа и схватил Тирса.
— Вот оно что! Вот кого прислал Октавиан! Сопливого похотливого мальчишку. И ты хороша! — Он обернулся ко мне. — Позволяешь ему слюнявить твою руку, выслушиваешь его болтовню, поощряешь его! — Он встряхнул Тирса за плечо, едва не подняв в воздух. — Обманываешь меня!
— Нет! — с досадой воскликнула я. Он истолковал все неправильно и испортил так тщательно претворявшийся в жизнь план. — Прекрати. Отпусти его!
— Нечего за него заступаться! Как он посмел позволить себе такие вольности? — Он вперил взгляд в лицо Тирса. — Ты кто такой?
— Друг и вольноотпущенник Октавиана, — пропищал бедняга.
— Вольноотпущенник! Он дерзает присылать вольноотпущенника в качестве посланника? А этот вольноотпущенник, в свою очередь, дерзает любезничать с царицей Египта. Какая неслыханная наглость.
— Господин, — подал голос Тирс, — я не сделал ничего непозволительного или непочтительного. Царице было угодно привести меня сюда, я же выполнял ее волю.
— Вот как? — проревел Антоний. — Уж не хочешь ли ты сказать, что она велела тебе целовать ей руки? Да тебя, юноша, нужно поучить хорошим манерам. Эй, стража!
На его зов мгновенно явились двое солдат, стоявших в карауле у дверей мавзолея.
— Да, господин?
— Выпороть его! — приказал Антоний. — Всыпать ему как следует!
— Я официальный посланец Октавиана. Ты не смеешь…
Ох, юноша, не стоило тебе употреблять слово «не смеешь».
Я попыталась умиротворить Антония, зайдя с другой стороны.
— Пожалуйста, не надо. Не нарушай обычай. Это недостойно тебя.
— Ага, ты еще за него и заступаешься? Так и думал!
— Я только хочу предостеречь тебя от поступка, который повредит твоей репутации.
— Скажи своему хозяину Октавиану, что если он захочет возмещения, то может выпороть Гиппарха — моего вольноотпущенника, перебежавшего к нему! — прокричал Антоний. — Я тогда получу двойное удовлетворение.
Он расхохотался и смехом проводил утащивших Тирса солдат.
— Дурак! — крикнула я. — Ты все испортил!
— Что я испортил? — прорычал он. — Ты ведешь свою игру с Октавианом?
— Я пытаюсь сохранить Египет для моих детей. Это все, на что мы можем надеяться.
— И поэтому готова лебезить перед каждым, кого он пришлет? Я разочарован в тебе.
— Я торгуюсь, и это самый отчаянный торг в моей жизни. Здесь, — я указала на сокровища, — залог свободы Египта.
— Кажется, ты ничего не сказала о нашей свободе?
— Да. Боюсь, ее нам не выторговать. Мои возможности ограниченны, приходится в первую очередь заботиться о самом важном.
— Ладно… Что он говорит?
— На мое предложение определенного ответа пока нет. Потому-то я решила показать Тирсу сокровища — чтобы увидел, каковы они на самом деле. Ну, а твое предложение… Октавиан отверг его, как я и предупреждала.
— Что именно он сказал?
— Что можешь найти другой способ умереть, если хочешь.
— Пожалуй, мне так и придется сделать.
— Нам обоим придется, но когда придет время. А сейчас успокойся.
Я старалась утихомирить его, но сама пребывала в смятении. Октавиан не простит мне такого оскорбления, как избиение его посланца. Это может отвратить его от моего предложения.
Ох, и почему же Антоний явился в гробницу именно в этот миг?
Я спешила в свои покои под предлогом назначенной встречи с Мардианом и торопливо обдумывала сложившуюся ситуацию. Может быть, мне еще удастся все исправить. Но только втайне от Антония. Надо увидеться с Тирсом перед его возвращением в лагерь Октавиана. Я должна сказать ему что-то. Что-то сделать. Что-то такое, что сгладит дурное обращение. Но что же? Что?
 
Прежде всего я приказала своему стражу отправиться на площадку для наказаний, остановить порку, если она еще продолжается, а самого Тирса задержать, чтобы он подождал меня. Как только гвардеец умчался — так, что меч хлопал на бегу по его бедру, — я вызвала Олимпия. Врач не слишком обрадовался тому, что его оторвали от ужина.
— Сделай, пожалуйста, самую лучшую мазь для заживления ран! — приказала я.
— Каких именно ран? — уточнил он с присущим врачам высокомерием. — Пора бы знать, что рана ране рознь. О чем в данном случае речь? Заноза? Собачий укус? Или удар мечом?
— Ни то, ни другое и ни третье. Последствия порки.
— Да ну? — Он выглядел удивленным. — И кого ж это у нас выпороли?
— Как раз того, кого никак нельзя было трогать, — ответила я. — Антоний, в нарушение всех правил и обычаев, приказал высечь посланца Октавиана.
Это потрясло даже Олимпия.
— Быть не может. А… чем он заслужил такое обращение? Что сделал?
— Ничего особенного. Кроме того, что… он молод, он представляет более сильную сторону и ведет себя соответственно.
Олимпий покачал головой.
— Не очень-то похоже на Антония. Но что поделать, он нынче не в себе. Ладно, со следами порки я справлюсь. Думаю, для молодой кожи, как у него, подойдет смесь натра, уксуса, меда и желчи.
Когда он ушел, я занялась составлением, в общем-то, бессмысленной записки, которую собиралась запечатать царской печатью, чтобы Тирс передал ее Октавиану.
«Благороднейший Октавиан…»
Нет, это имя не годится.
«Молодой Цезарь, я желаю сложить свои сокровища к твоим ногам в обмен на торжественное обещание утвердить моего сына на престоле Египта…»
Ничего нового, просто слова.
Держа в руках горшочек с драгоценным бальзамом и укрываясь под просторным плащом с капюшоном, я незаметно проскользнула в казармы, где находился Тирс.
Он сидел на скамье, уронив на колени голову со всклокоченными, слипшимися от пота волосами. В свете факела я видела рубцы на его спине, красные кровавые полосы, по обе стороны которых болталась порванная кожа. Он дрожал, стонал и уже вовсе не выглядел горделивым молодым послом. Когда я вошла, его взгляд упал на мои сандалии — явно не солдатские, — потом поднялся к моему лицу, и глаза бедняги расширились от удивления. Но он не встал — видимо, счел, что после случившегося все правила и приличия выброшены за борт.
— Мне не под силу убрать полосы с твоей спины, — сказала я, — но могу дать тебе это снадобье, чтобы облегчить боль и ускорить заживление.
Если бы у меня была возможность начисто вывести все рубцы, чтобы Октавиан ничего не увидел! Но, увы, такое не под силу даже Олимпию.
Прежде чем он ответил, я склонилась над ним и начала втирать мазь в раны, стараясь прикасаться к нему как можно более нежно. Но он все равно вздрагивал, ибо рубцы были свежими и глубокими.
Я насчитала восемь рубцов — а сколько могло бы быть, не останови я расправу?..
— Царица просит прощения у вольноотпущенника? — заговорил он наконец, закипая от ярости.
— Если с вольноотпущенником обошлись несправедливо, то почему бы нет? Такого не должно было случиться. Если можешь, постарайся забыть это, хотя я не вправе ожидать от тебя подобного великодушия. И мы его не заслуживаем.
Я продолжала втирать мазь в его спину. С ним действительно обошлись слишком жестоко.
От моих последних слов Тирс, похоже, растаял, повернул голову и сказал:
— Он не заслуживает, но тебе я готов простить что угодно. — Неожиданно он издал слабый смешок. — Мне говорили, что знаться с тобой опасно. Но это стоит риска. — Он моргнул от очередного прикосновения к больному месту. — Теперь я понимаю, что имелось в виду…
— Кто так говорит?
Я должна была узнать.
— Да почти все в нашем лагере. Начиная… с самого Октавиана.