"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)
Малх затаил на меня злобу еще с тех пор, как я перехватила его права на добычу битума.
— Надо думать, Дидий… это он, — осторожно вставил Мардиан.
Квинт Дидий, наместник Сирии, месяц назад перешел к Октавиану с тремя легионами.
— Что Дидий, при чем тут он?
— Чтобы доказать верность новому хозяину, он спустил на тебя Малха. Малх не посмел бы действовать без его дозволения.
— Да, ты прав.
Итак, корабли пропали. Этот путь спасения отпадает. Я уже стала привыкать к нескончаемым препятствиям и потерям. Единственное, что мне оставалось, — не опускать руки и надеяться на чудо, которое повернет вспять надвигающийся прилив. Октавиан, в конце концов, смертен. Мало ли что может случиться — кораблекрушение, лихорадка, несчастный случай… На все это, конечно, воля богов, но опыт показывает: боги идут навстречу тем, кто, не щадя сил, добивается своего здесь, на земле. Лентяев и трусов не любят ни люди, ни боги.
Значит, я буду бороться. Одна.
Глава 45
В Александрии осталось единственное место, сулившее мне успокоение. Пустые покои Антония стали прибежищем страданий, детские комнаты, всегда наполненные жизнерадостным шумом, напоминали о той сложной задаче, что передо мной стояла, донесения Мардиана о процветании и благополучии Египта вызывали досаду, а с Олимпием мы теперь вели игру в кошки-мышки — я скрывала свои истинные намерения.
Поездки по городу невольно заставляли меня задумываться о том, готовы ли александрийцы — такие изменчивые, приверженные удовольствиям и, конечно же, поверхностные — оказать сопротивление захватчику. Выдержат ли они осаду? Сомнительно. Обстрел из баллист и катапульт? Вряд ли. Во всяком случае, они не станут класть головы за впавшего в немилость римского военачальника. А за меня? Кто знает. Когда меня проносили по улицам в носилках, все взоры обращались ко мне и темные глаза поблескивали. Они оценивали меня точно так же, как я — их.
Октавиан знал, как добиться своего. Он предложит условия капитуляции, обещая городу неприкосновенность. Я и сама отчасти испытывала благодарность при мысли о том, что моя славная столица сохранится и переживет меня.
Белая гробница Александра манила меня, как много лет назад. В блистающем мавзолее под сводчатым куполом все звуки приглушались, слепящий свет рассеивался, делался нежнее и мягче. Но если тогда, в детстве, мое воображение пленял блеск золота, меч и панцирь, то ныне в глаза бросалась прежде всего полная, ничем не нарушаемая неподвижность. Теперь я понимала, что нигде и никогда не могла постичь подлинное значение смерти, ее способность преображать движение в безжалостную неподвижность. Так было и здесь: великий Александр, самый неукротимый из людей, пребывал в нерушимом покое.
И это не дарило успокоение, а ужасало.
Я покинула гробницу с намерением больше сюда не приходить и уже на выходе заметила промелькнувшую ящерку. Она, как и поправлявший кладку рабочий или цокавший копытами по мостовой ослик, обладала той силой, какой навеки лишен бывший властелин мира.
Я вернулась к своим носилкам, носильщики подняли их и понесли, громко топая ногами. Это было движение, это была жизнь…
Меня несли к храму Исиды на восточном краю дворцового мыса, туда, где эхом отдавались звуки моря, как в морской раковине. В то единственное место, где я еще могла обрести покой. Из портика мне была видна аквамариновая гладь воды с белыми пенными кружевами, венчавшими гребни волн. Казалось, что ветер, плачу которого подражают чайки, взывает ко мне. Внутри в тени стояла белая стояла статуя Исиды, словно только что вырезанная из слоновой кости. Она притягивала к себе.
Там, у ног богини — моей единственной матери, другой я не знала, — я могла склонить голову и побыть собой, ни на что не претендуя, никем не притворяясь. Исида видела все насквозь, она все ведала, и я могла безгранично ей верить; именно этого нам так не хватает в наших земных спутниках.
О Исида! Мать моя! Я чувствую себе покинутым ребенком…
Давным-давно моя земная мать канула в обманчивую голубизну гавани, вверив меня попечению Исиды.
Я мала, очень мала. Я едва достаю до постамента статуи, но тянусь и прикасаюсь к ней. Горестно заламывая свои детские ручки, я подношу ей, внушающей трепет, венок из полевых цветов.
— Теперь она твоя мать, — говорит мне старая няня.
Но она так бела, так далека — я едва вижу ее лицо. Мне хочется вернуть лицо настоящей мамы, ее свежие щеки, красные губы, зеленоватые глаза. Я снова тяну руки, и перед моими глазами возникают руки матери, ее тонкие пальцы, беспомощно молотящие по воде и исчезающие.
— Я твоя, возьми и меня! — кричу я богине. — Я хочу к маме!
Но богиня останавливает меня, берет за подбородок и шепчет:
— Дитя, дитя мое, смерть не для тебя. Ты принадлежишь мне и станешь моими руками, моими очами, исполнительницей моей воли, моим воплощением — всегда и во всем.
Я забыла это, или воспоминания спрятались от меня по воле богини — до сего мгновения. А сейчас, когда я стояла в тени статуи, все вернулось, как тогда. Только я стала выше, и руки мои, давно уже утратившие младенческую пухлость, так же беспомощно тянулись к коленям богини, как руки матери, гибнущей в пучине. Но лицо матери остается за пределами воспоминаний; Исида с ее строгой красотой — только такую мать я знаю.
— Каких действий ты ждешь от меня? — вопрошала я богиню. — Только ты можешь направить меня на верный путь. Буду ли я бороться? Ждет ли меня скорая смерть? Какая участь ждет моих детей, какова их судьба?
О Исида, властвующая над судьбой, открывающая и закрывающая двери на нашем земном пути! Поведай мне, к чему я иду, откуда, куда и зачем? Скажи, я готова услышать правду.
И тут словно шелест волн, ласкающих подножие храма, донесся до меня тихий голос рока:
«Потерпи, еще совсем немного, путь недолгий. В конце его ты, рожденная с отвагой в сердце, обретешь покой рядом со мной».
Рядом с ней. Да. Ведь мой мавзолей находится рядом с храмом Исиды, туда ведет одна дорога.
«Пока мужчины приходят поклониться мне, пока женщины приходят, произносят обеты, возлагают цветы и омываются священной водой, до тех пор не исчезнет след твой с лица земли и тебя будут чтить вместе со мной. Ты истинная дочь моя, пребудешь частицей меня с теми, кто любит меня, до конца мира — до самого конца нашего мира…»
Так что же это такое? Это кажется невозможным. Лишь статуи остаются жить на века. Даже Александр ныне недвижен, как пыль на его гробнице, а ведь он был моложе, чем я сейчас.
Однако всего на шесть лет! Мне тридцать девять. Я слишком молода, чтобы уйти, это слишком рано. Несправедливо рано.
Октавиан… Октавиан тоже моложе меня на шесть лет, он почти достиг возраста Александра: в сентябре ему исполнится тридцать три. А потом? Случится ли это потом?
Я спросила Исиду, ждать ли мне неизбежного потом?
И она ответила:
«Да. Потом».
Но я хотела изменить это, должна была изменить. Запечатлена ли судьба необратимо или подлежит пересмотру? И если наши усилия восхитят богов, разве не могут они своей несказанной мощью переписать предначертанное? Они прониклись состраданием к Психее: в неустанной борьбе она заслужила себе место на Олимпе, где присоединилась к сонму бессмертных, испив глоток амброзии. А Геракл… его подвиги сделали его богом.
Только тот, кто борется, вправе рассчитывать на воздаяние. Значит, я могу надеяться лишь на собственную решимость. Проще всего смириться и покориться, но награда за стойкость велика! Таким образом, боги своим невмешательством воодушевляют нас на борьбу, одобряя наше дерзновение.
— Мне сказали, что я найду тебя здесь, — донесся из портика приглушенный, едва слышный голос.
Я повернулась и увидела темный силуэт. Какой-то человек стоял, опершись рукой о колонну: черное рядом с белым.