"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

Казалось, что Антоний перед лицом угрозы воспрянул духом, но едва битва кончилась, как он снова впал в угрюмое молчание и стоял неподвижно, глядя на заходящее солнце.
Он не шелохнулся, даже когда спустилась тьма.
— Не стоит переживать из-за захваченного груза, — сказала я ему.
Мои слова подхватил ветер.
Антоний повернулся ко мне.
— Думаешь, меня заботит это? — спросил он. — Я думал, что готов к потере кораблей во время бегства, но видеть такое своими глазами — совсем другое дело. Я чувствую себя раненым, хотя и вышел из боя целым.
Он помедлил и добавил:
— Боюсь, я больше не могу вести людей за собой.
Что за бессмыслица? Он знал, что без гибели кораблей не обойдется!
— Но мы уцелели, спасли казну и сохранили треть кораблей. Октавиан, узнав об этом, разразится проклятиями. Подумай, ты ушел у него из-под носа! Был окружен, но сумел ускользнуть с добычей.
— Моя репутация, — произнес Антоний убитым голосом. — Она погублена. Доверие ко мне среди римлян подорвано.
— Абсурд! — воскликнула я. — Ты перехитрил Октавиана, вырвавшись из его сетей…
— Я ожидал, что ты меня поймешь, — проворчал он. — Конечно, это тебе свойственно: всегда, даже перед лицом поражения, видеть победу. Только чего здесь больше, отваги или наивности?
Антоний повернулся и исчез в темноте, оставив меня одну на палубе.
Далеко на севере еще виднелось слабое зарево, обозначавшее место сражения.
  
Глава 43
 
Ветер и море несли нас вперед мимо цветущего острова Закинф с его острыми горными пиками, окрашенными зарей в розовый цвет, где недавно базировался флот Соссия.
В моей просторной каюте, почти равной дворцовым покоям — «десятка» очень большой корабль, — Антоний не появлялся. Я не решалась спрашивать, где он проводит ночи. Потом мне доложили, что он, неподвижный, как статуя, сидит на носу корабля. Он оставался там от заката до рассвета, не шевелясь, без еды и питья.
— Тебе нужно пойти к нему, — сказала Хармиона. — Привести его сюда, чтобы он прилег и отдохнул.
Я считала, что переубедить его у меня не получится. Антоний был публичным человеком, очень любящим общество, и раз уж теперь он выбрал одиночество, мне не следовало вмешиваться. Однако я пробралась украдкой к корабельному носу, где он сидел, скрестив ноги, уронив руки на колени и уставившись на море. В своем горьком одиночестве Антоний выглядел окаменевшим. Я могла лишь броситься к нему и просить вернуться в каюту, где я попытаюсь его утешить.
У меня во дворце была служанка, сына которой во время купания утащил крокодил. После этого она до конца дней своих носила траурный плащ, а лицо ее так изменилось, что улыбка всегда казалась вымученной. Сейчас Антоний стал похож на нее.
Но ведь он знал о вероятном исходе сражения еще до того, как мы ввязались в дело. Рассуждал, логически растолковывал, как спастись в почти безвыходном положении. По правде говоря, Актий мы потеряли уже четыре месяца назад, когда Агриппа захватил Мефон.
Это не могло стать пятном на репутации Антония-полководца, ведь сухопутной битвы вообще не было. И какой военачальник, кроме одного Александра, не испытывал поражений? Важнее то, что он делал потом.
«Ты всегда знала его победителем. Но нельзя узнать человека, пока не увидишь его побежденным».
Главное, он не должен думать, будто все потеряно окончательно. Остается Канидий с его армией, остается Египет, остается…
На моих глазах волна швырнула в лицо Антонию фонтан колючих холодных брызг, а он даже не поморщился, словно приветствовал заслуженное наказание. Не в силах удержаться, я бросилась к нему.
— Антоний! Антоний! — взывала я, утирая его мокрое лицо. — Встань, будь мужчиной!
Мои слова прозвучали более резко, чем мне хотелось. Но он должен или встряхнуться, или потерять все, включая себя. В первую очередь — себя.
— Я не вправе больше называться мужчиной, — сказал он. Мое имя обесчещено.
— Ну и кто ты тогда? Мальчик? Евнух? Думаешь, мужчины всегда побеждают? Нет, мужчина — это тот, кто принимает на плечи любое бремя судьбы и несет его до конца.
 
— Те, кому не ведом вкус поражения, щедры на красивые слова, — бросил он, не желая вставать.
— Это мне не знаком вкус поражения? Как будто меня не свергали с трона и я не была беглянкой! — воскликнула я.
Каждый считает настоящей потерей лишь ту, что выпала на его долю.
— А когда Цезаря убили, мой сын — его законный сын — остался ни с чем, а все его права присвоил себе Октавиан, это не было поражением? Когда ты женился на Октавии, оставив нашим детям клеймо бастардов, — это не было поражением?
Само это слово казалось мне насмешкой.
— Ты никогда не теряла сотни… нет, тысячи людей, погибших впустую! Погибших из-за того, что они верили тебе, шли за тобой, отдали тебе все, а ты бессилен что-либо исправить! — воскликнул он. — Мертвы, все мертвы! Мертвые на дне моря, мертвые гниют в Парфии, мертвые…
— А почему ты валишь их в общую кучу, и именно сейчас? Война в Парфии случилась пять лет назад, это совсем другая война. Люди погибают на любой войне. Если ты считаешь это недопустимым, если ответственность для тебя непереносима, не надо становиться солдатом! — прокричала я прямо ему в ухо.
Но Антоний не повернул ко мне лица.
— Все они мертвы, — повторял он. — Мертвы, мертвы, погибли…
Он закрыл лицо руками и заплакал.
О боги, а вдруг кто-то его увидит? Какой позор!
— Тише, перестань!
Я встряхнула его за плечи. Нельзя так распускаться на палубе: если невмоготу, уйди в каюту. Надо немедленно отсюда убраться.
Но Антоний на мои призывы не реагировал, он рыдал в голос, плечи его содрогались. Рыдал как дитя, не опасаясь, что его увидят матросы.
— Все… пропало… Погибло… навсегда… — Сбивчивые слова перемежались всхлипываниями.
— Ты не потерял ничего такого, что нельзя было бы восстановить, — твердо заявила я.
— Моя репутация… Моя вера… Этого не восстановить. Если репутация еще зависит от других, то веру я должен обрести сам, а я… я не могу.
— Сможешь, — заверила я его. — Со временем…
— Нет, никогда. Все пропало, ушло навсегда. Утонуло в море. Я разоружен. Я больше не военачальник, не вождь, даже не солдат.
Неужели он действительно утратил свое жизнелюбие, бодрость, неукротимость духа? Потерял навсегда?
Но как могло случиться, что один удар судьбы, пусть тяжкий, сокрушил его, тогда как другие он переносил стойко? Может быть, у каждого есть предел тому, что он может выдержать, и для Антония таким пределом явилась Парфия. Мой сон, где Антоний предстал мертвым, оказался вещим, хотя и не сбылся так буквально, как я поняла его тогда. Я не могла предвидеть будущего.
— Нет, — промолвила я, обнимая его. Я впервые в жизни боялась, что сказанное им окажется правдой. — Нет, ты не должен сдаваться. Ты обязан выдержать это, ты достаточно силен. Ведь ты потомок самого Геракла!
Я попыталась взывать к его прежней личности: он очень гордился своим происхождением. В тяжкую минуту мысль о великом предке всегда приходила ему на помощь.
— Геракл отрекся бы от меня, — заявил Антоний. — Позорно иметь такого потомка.
Корабль нырнул, и нас снова окатило брызгами. Я вытерла волосы Антония, но больше не пыталась унять его рыдания.
— Если он и устыдился бы, то не поражения при Актии, а того, как ты ведешь себя сейчас.
Он должен был понимать это!
«Нельзя узнать человека, пока не увидишь его побежденным».
— Я должен был умереть. Должен был пойти на дно вместе с моим кораблем. Тогда мои люди не могли бы сказать, что командир бросил их, — пробормотал он так, что я едва разобрала слова.
— Ты их не бросал! — возмутилась я. — Уцелеть в бою — вовсе не значит бросить своих! Кто-то возвращается с поля боя, кто-то нет. Дезертирство тут ни при чем. Или ты думаешь, что каждый, кто отправился на войну, обязан умереть? Это на руку врагу.
Он откинул голову назад и вскричал: