"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

Как поступил бы на его месте Цезарь? Трудно сказать, но Цезарь принимал бы решение сам. Та же задача стояла перед Антонием.
— Думаю, — помолчав, поднял голову Антоний, — мы выберем море.
— Нет! — воскликнул Деллий. — Это ошибка!
— Слушайте меня! — медленно произнес Антоний. — Царица Клеопатра права. Вести ослабленную отступающую армию через горные перевалы губительно. Уж я-то это знаю. Да и вы, имея опыт Парфии, тоже. Царь Дикомес не имеет перед нами никаких обязательств, а хоть бы и имел — пример других подвластных царей показывает, что полагаться на них неразумно. Как только армия уйдет отсюда, флот будет обречен, а значит, не сможет помочь нам и прикрыть наш отход в Азию. В результате мы рискуем лишиться и кораблей, и армии, оказаться беспомощными во вражеском окружении. Тогда противник будет диктовать нам условия.
— А возможность разбить их в сухопутном сражении ты вовсе не рассматриваешь? — ехидно осведомился Деллий.
— Весьма сомнительно, чтобы нам удалось втянуть Октавиана в опасную для него битву. Судя по всему его поведению, он в своей стратегии и тактике руководствуется принципом «festina lente» — поспешай медленно. Он движется к своей цели тихо, но неуклонно и не станет делать сам то, что время, судьба или чужие ошибки могут сделать за него. Нет, сражаться он не станет. Он будет спокойно наблюдать за нашим отступлением, а когда мы попытаемся переправиться через Геллеспонт, без труда уничтожит нас с помощью кораблей Агриппы.
— А при отходе морем мы постараемся не только увести свои суда, но и отправить вражеские на дно, — добавил Соссий.
— Прорываться морем не более рискованно, чем отступать по суше, а спасти в этом случае можно больше, — поддержала его я. — Мы примем на борт четыре или пять лучших легионов, это увеличит шансы на успех и поднимет дух части армии.
— О Геркулес! — вскричал Деллий. — Неужели Октавиан прав и на этой войне командует Клеопатра?
— А почему бы мне не высказаться? — парировала я. — Я читаю карты и разбираюсь в цифрах не хуже любого из вас.
— Мысль об отступлении ненавистна любому солдату, — промолвил Антоний. — Это горький плод. Мне ли, вкусившему его в Мутине и Парфии, не знать. Но порой отступление является лишь маневром с целью перегруппировки. Наше будет именно таким.
— Но что тогда делать мне? — подал голос сбитый с толку Канидий. — Просто сдаться?
— Нет. Ты поведешь войска туда, куда и намечалось, но только после окончания морского сражения. А прорвавшиеся корабли как раз переправят твоих солдат в Азию.
Мухи надоедливо жужжали вокруг его головы, словно говорили: «Слишком мало жертв. Нам не нравится твой план».
— Итак, вопрос решен, — объявил Антоний. — Будем прорываться морем. Казна, а также корабли и солдаты, которым удастся выйти из гавани, отправятся в Египет. Армия после ухода флота организованно отступит в Азию. Поврежденные корабли и те суда, где не хватает гребцов, предадим огню. Все это произойдет в ближайшие дни.
— Ты принял решение один! — воскликнул Канидий.
— Я командир! — возвысил голос Антоний. — У кого еще есть право решать? Мое дело — приказывать, ваше дело — повиноваться. Хотя, — он смягчил тон, — я ценю ваше мнение.
— Но игнорируешь его.
— Не следовать ему в мелочах — не значит игнорировать.
— Молю богов, чтобы твое решение не оказалось ошибочным, — промолвил Канидий.
— Мы все молимся о том же, — заявил Соссий.
Военный совет завершился нерадостно. Да, морских командиров принятое решение устраивало, но все понимали, что выбрано лишь меньшее из двух зол. Оба плана предусматривали значительные потери и высокий риск. Мне очень не нравилась идея использовать Египет в качестве плацдарма, но, как и остальные, я вынуждена была пойти на компромисс. В конце концов, провоцируя Октавиана, я сама ставила Египет на карту.
Возможно, мне не следовало… Я покачала головой. Что сделано, то сделано. Может быть, в этой битве пришлось бы сражаться следующему поколению, но она неизбежна. А раз она выпала на мою долю… что ж, судьбе угодно избрать меня. Мне оставалось только подтянуть пряжку на панцире да приладить щит.
 
Это зрелище разрывало сердце, однако я заставила себя стоять на берегу и смотреть, как поджигали предназначенные для уничтожения корабли. Они сгрудились, словно люди под крышей во время землетрясения, и не могли разбежаться, ибо якорные цепи приковывали их к месту и обрекали на гибель. Корабли были всех типов — триремы, квинтиремы, даже «восьмерки» и «девятки»; так стихия губит невинных вне зависимости от их рода, племени, веры, пола и возраста.
Палубы и трюмы завалили пропитанной смолой или политой маслом соломой, чтобы приносимые в жертву нашим ошибкам суда горели лучше. Потом люди с берега стали бросать на палубы зажженные факелы, и пламя занялось.
— О Антоний! — простонала я, держась за его руку. — Как мне больно!
Мне вспоминалось, как я приходила на верфи и смотрела на строящиеся корабли; как гордилась тем, с какой быстротой их готовят к спуску на воду. Мои дети! Если зрелище горящих судов способно причинить такую боль, что должна испытывать мать, когда опасность грозит ее детям?
— Это необходимо, — сказал Антоний.
— Они расплачиваются за наши просчеты, — промолвила я. — А мы, кажется, совершаем одну ошибку за другой.
— Война состоит из расчетов, в том числе и их строительство. Как раз это делает войну такой дорогой: наши догадки и предположения оплачены золотом, а сбываются далеко не всегда.
— Но каково видеть, когда золото сгорает?
— А ты подумай о том, сколько золота гибнет в кораблекрушениях. Когда пойдем на прорыв, нужно молить богов, чтобы удалось спасти и вывезти казну. Она будет под твоим присмотром, на твоем флагманском корабле — самом большом и сильном.
Огонь уже разгорелся вовсю, пламя перескакивало с корабля на корабль, образуя ослепительное ожерелье. Огненные языки удваивались, отражаясь в неподвижной воде. В воздухе близ гавани пахло всеми видами горящего дерева — от тонкого кедрового аромата до запаха старых сырых досок, похожего на грибной. Их несло в нашу сторону вместе со стелившимся над водой едким дымом. Он щипал глаза, но я не могла уйти, ибо считала себя обязанной присутствовать на похоронах моих кораблей.
— Пойдем, — сказал Антоний, обняв меня за плечи. — Не надо терзать себя.
Ошибки, просчеты, дезинформация… Мысли об этом душили меня сильнее, чем дым, я чувствовала это физически. О муки раскаяния! Существует ли что-то более беспощадное и лишающее мужества? Теперь я сомневалась во всем, что мы планировали.
Огонь обладал еще и голосом, причем очень похожим на голос раскаяния, угрызений совести — высокий, настойчивый, пробуждающий воспоминания. Он несся со стороны умирающих судов.
На разрушительную работу огня взирали не только мы: у меня не было сомнений, что с одной из окрестных возвышенностей Октавиан видит красное зарево на воде и вдыхает запах пепла.
Наши люди растерянно топтались и переговаривались. Потревожить нас никто не решался, но я вдруг заметила человека, стоявшего чуть в стороне и смотревшего не столько на корабли, сколько на нас двоих. Голову его покрывал капюшон, мешавший увидеть его лицо.
— Антоний, — спросила я, — ты не знаешь, кто это? Вон там.
Антоний вгляделся во мрак, словно намереваясь пронзить его взором, но потом покачал головой:
— В его облике есть что-то знакомое, но нет, не узнаю. — Он поднял руку: — Эй! Подойди сюда.
Некоторое время человек стоял неподвижно, затем двинулся навстречу, но так, будто не мы его окликнули, а он позвал нас. По приближении он отбросил капюшон.
— О, да ведь это… — Антоний замешкался, стараясь вспомнить имя.
— Ханефер, — подсказал незнакомец. — Путь из Рима не близок, мой господин.
Я сразу вспомнила египетского астролога, которого сама давным-давно отправила с Олимпием в Рим, поручив ему внедриться в дом Антония и шпионить.