"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

Я совсем не хотела есть. Казалось, луна с неба смотрит на меня сердито.
— Когда мы отсюда уберемся? — неожиданно спросил один сенатор. — Мне кажется, мы должны шевелиться и действовать.
— И что ты предлагаешь? — вежливо спросил Антоний.
— Ударить всеми силами, обрушить на них армию. Бросить в атаку девятнадцать легионов — и захватить вражеский лагерь.
— О, если бы мы могли! Но они засели за прочными оборонительными сооружениями.
— Сокрушить их. Разнести вдребезги.
— Для этого необходимы машины. А мы их с собой не взяли.
— Да хоть бы и взяли, — услышала я за спиной приглушенное ворчание. — В Парфию, помнится, их притащили, а много ли вышло толку?
— В главном ты прав, — сказал Антоний. — Предпринимать что-то надо. Однако прежде, чем на что-то решиться, мы должны быть абсолютно уверены в правильности этого решения. Ошибки в нашем положении недопустимы.
Люди качали головами, словно в глубоком раздумье. Возможно, они пребывали в мире грез и составляли блистательные планы, даже если не имели отношения к военному делу — в особенности, если ничего не смыслили в военном деле. И каждому, конечно же, его план казался лучшим. К сожалению, при таком множестве облеченных властью людей единомыслие недостижимо, и военачальникам приходится принимать важные решения единолично, основываясь на собственном вдохновении.
— Жаль, что мы потеряли Марка Лициния Красса, — осмелился сказать кто-то.
Красс, под началом которого находился гарнизон Крита и четыре легиона в Киренаике, перешел на сторону Октавиана.
Антоний не позволил себе сорваться.
Красс пошел на измену по политическим соображениям, но какое везение для нас! — войска за ним не последовали. Они отказались нарушить присягу, так что Киренаика в безопасности. Я назначил на место изменника Люция Пинария Скарпа, родственника великого Цезаря.
Антоний снова поднял кубок.
— Цезарь, ты с нами!
— С кем, хотелось бы знать, он был в Коринфе? — прозвучал чей-то голос.
Агриппе удалось сместить Насидия с тамошнего командного поста, и теперь мы потеряли весь регион.
И снова Антоний не поддался на провокацию.
— Всем известно, что Цезарь — не моряк, — ответил он с улыбкой.
— Да, но и Атратин уже не распоряжается в Спарте, — выкрикнул кто-то еще. — Поговаривают, что и Берит сбросил ярмо Птолемеев.
Говоривший с вызовом повернулся ко мне.
Меня охватил гнев, однако я не потеряла самообладания.
— Берит всегда приносил одно беспокойство, — заявила я. — Такие земли часто выходят из-под контроля, пользуясь своей отдаленностью, но это ненадолго. Квинт Дидий в Сирии, он верен нам, и три его легиона легко решат эту мелкую проблему.
Вымучив улыбку, я пригубила кислого вина. Для меня было очевидно, что главное различие между нашим лагерем и лагерем Октавиана не в качестве вина, но в стычках, соперничестве и перебранках между нашими командирами. У Октавиана хотя бы внешне царило единодушие, и это обстоятельство работало не в нашу пользу.
«Даже и слабым мужам силу дарует единство», — изрек некогда Гомер. Раздоры ослабляют даже самых сильных.
— А вы заметили, — послышался ехидный вопрос, — что все бегут в одну сторону? Никто почему-то не переметнулся к нам.
Над головами с жужжанием вились тучи насекомых. Они бросались на пламя факелов и сгорали с негромким противным треском. Я приказала слугам отгонять их опахалами. Уже стемнело, но стояло вечернее безветрие: легкий ночной бриз с гор начинал дуть позже.
К моему счастью, обед не затянулся надолго. Хорошо, что даже в таких обстоятельствах мы нашли возможность почтить Цезаря, но сами пиры в последнее время радости не приносили. Гости быстро разошлись по палаткам, никто из них не захотел задержаться у кромки воды.
А вот мы с Антонием остались — стояли рядом на берегу и смотрели на наш запертый в гавани, как стадо в загоне, флот. Он был отчетливо виден в лунном свете.
— Ты сегодня держался хорошо, отвечал по существу, — промолвила я. — Но все-таки жаль, что нельзя обойтись без подобных собраний.
 
Он тяжело вздохнул, сбрасывая маску веселого и уверенного в себе человека.
— Если мы не будем этого делать, поползут совсем дурные слухи. Они станут говорить… ох, одним богам ведомо, до чего они договорятся. Я обязан регулярно появляться перед людьми, чтобы успокаивать их.
— И слушать?
— Да. Внимательно слушать все, что они говорят. И особенно то, чего не говорят.
— Мне кажется, последнее сегодня звучало громче.
— О да, я уловил это настроение. Всеобщая неуверенность, страх, паника. Ничего хорошего. — Он обнял меня за талию. — Ты так похудела. Надеюсь, не заболела? Хорошо себя чувствуешь?
— Хорошо, — солгала я. Не стоит добавлять ему беспокойства. — Ты просто давно не обнимал меня и забыл, какая я стройная.
Он не прикасался ко мне, придерживаясь воздержания, что потрясло бы Октавиана. Когда сокрушен дух, притупляются и плотские желания.
— Я бы никогда этого не забыл, — возразил он. — Не думай, что мое отношение к тебе может измениться.
Я откинула голову назад и прижалась затылком к его руке, давая понять, что ничего подобного в виду не имела.
— Я знаю.
Священный месяц июль миновал, наступил секстилий — такой же знойный и душный. Запасы продовольствия продолжали таять, положение становилось все хуже и хуже. Каждый день в лагере и на кораблях умирали люди. Грязные ленивые волны мерно стучали в борта судов, отбивая зловещий ритм. Вода была нечистой, потому что все отходы и нечистоты сбрасывались за борт, в застойный залив. Корпуса судов покрывались водорослями и слизью, неподвижные весла становились насестами для птиц. Возникало опасение, что, если в ближайшее время мы ничего не предпримем, корабли станут непригодны для плавания.
Антоний часами разглядывал карты и читал донесения, но иногда прерывался и отрешенно смотрел куда-то в пространство. Разговаривали мы мало: узники, обреченные на бездеятельность, со временем исчерпывают темы для бесед.
Хорошее самочувствие ко мне не вернулось. Возможно, меня коснулась та же хворь, что изводила солдат, но я старалась, чтобы Антоний ни о чем не догадался. Только когда он отправлялся на позиции, я позволяла себе лечь на походную койку, завернувшись в простыню. Даже в жару меня пробирал озноб.
Хармиона опускалась на колени возле кровати, приглаживала мне волосы, протирала лицо влажной тряпицей.
— Мы ничего не скажем императору, — говорила она, подмигивая.
— Никогда, — отвечала я.
Он не должен знать!
Ближе к концу секстилия, вместе с переменой погоды, переменился и Антоний. Он словно разогнал темные тучи и предстал в прежнем обличье, усилием воли вытащив себя из болота подавленности.
— Время пришло, — мрачно заявил он однажды ночью.
Все остальное было прежним: так же мерцали лампы, так же бурчало в желудках, так же стояли защитные рубежи. Почему же именно сейчас?
— Я соберу военный совет, — продолжил он. — Нельзя тянуть до бесконечности. Хватит! Все!
Мертвая точка была пройдена, и Антоний решил действовать. Хорошо, если его решение окажется мудрым.
— Да, — мягко сказала я и подошла к нему.
Я обняла его за плечи, и он чуть не подпрыгнул от неожиданности, поскольку в последнее время мы прикасались друг к другу очень редко. Когда он взял мою руку в свою, это было почти незнакомое ощущение.
— Думаю, надо прорываться морем, — просто сказал он. — Все сухопутные пути слишком опасны.
— Морем?
Я считала, что этот путь ничуть не лучше.
— На море мы можем спастись, — повторил Антоний. — А на суше — нет.
— Спастись?
Вот, значит, до чего дошло: нам приходится думать о спасении. Мой голос выдал разочарование.
— Ну, отступить, если тебе так больше нравится, — буркнул он.
— Стоило ли собирать огромную армию и такой флот, чтобы не использовать их? — горестно воскликнула я.