"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

— Не таких мгновений, — отрезала я. — Не сразу после…
— После чего? После битвы? Так не было битвы. Никакой битвы. Или ты хотела сказать, «после бегства»? Это ты имела в виду?
В голосе его звучала горечь — горше воды из Мертвого моря, которую мне довелось попробовать однажды в прошлом.
— Как бы то ни было, ты должен сказать несколько слов солдатам. Они нуждаются в этом, они надеются на тебя.
— И что я скажу в оправдание их надежд? Что Аминта, лучший наш кавалерийский командир, ускакал к Октавиану вместе со своей конницей? А он так и поступил — Аминта, который возвысился и стал тем, кем он стал, благодаря мне!
Теперь его гнев отступил на второй план, обнажая боль.
— Наверное, я не способен больше командовать, потому что разучился разбираться в людях. Я верил Артавазду, я верил Аминте!
— Когда человек задумал обман, не так-то легко заглянуть ему в душу.
Я вспомнила, как Аминта выхватывал кинжал, изображая страстное желание убить Октавиана. Мне очень хотелось успокоить Антония, но в его словах, увы, была правда. Ему потребовалось очень много времени, чтобы раскусить Октавиана, и это произошло только после того, как Октавиан сам сбросил маску. А потом история с Планком и Титием!..
Он наконец поднял голову и посмотрел на меня, но выражение его глаз мне не понравилось.
— Они говорят, что я глуп, потому что доверяю тебе, — сказал Антоний. — Что тебе от меня нужны лишь те земли, что я отдал Египту. — Он невесело рассмеялся. — И правда, я ведь так и поступил. Все мои дары… не говоря уж о нынешней войне…
Сначала он унизил меня, заставил при всех упрашивать открыть мне дверь, а теперь еще и это! Конечно, он вне себя от ярости и боли, но если он хотя бы на миг способен думать обо мне вот так, он оскорбляет меня.
Да, сгоряча можно сболтнуть что угодно, а потом извиниться — дело обычное. Беда в том, что сказанное слово остается навсегда, назад его извинениями не вернешь. И не забудешь, хотя ради сохранения мира можно притвориться, будто все забыто. Как ни странно, произнесенные вслух слова оказывают влияние очень долго, а высеченные в камне стираются, несмотря на любые старания их сохранить. То, от чего нужно избавиться, упорно цепляется за существование и засоряет память, а важное и нужное уходит в небытие…
— Очень жаль, что приходится слышать от тебя такое, — ответила я. — Мне кажется, что я потеряла больше, чем приобрела, когда связалась с тобой.
Вообще-то, стоило бы придержать язык, но меня понесло.
— Я потратила огромные средства и поставила под удар свою страну…
— Опять «твоя страна»! Вечно «твоя страна»! Ты способна думать о чем-то другом?
Толпа снаружи возбужденно гудела. Антонию следовало поскорее выйти и обратиться к людям.
— Я царица. И делаю то, что подобает царице.
На сей раз он вскочил и схватил меня за плечи, больно впившись в них пальцами.
— А я думал, ты моя жена и считаешь это звание выше всех прочих!
— Так вот почему ты открыл дверь жене, а не царице? Но зачем тебе нужно сравнивать одну с другой? Ведь я — и жена, и царица! — Мне никак не удавалось высвободить плечи из его стальной хватки. — Ты ведь тоже и император, и муж. Иногда на первый план выступает одно, иногда другое.
— О да. — Антоний по-прежнему больно сжимал мои плечи. — Просто… просто для наземных операций это поражение имеет решающее значение. И я… — Он выглядел так, словно готов был расплакаться. — Я не знаю, что теперь делать. Не знаю, каков следующий шаг.
— Для солдат сейчас не так уж важно, каков будет следующий шаг. Для них важно увидеть своего предводителя и понять, что они по-прежнему могут полагаться на него. Пойми, Антоний: если солдаты перестанут в тебя верить, битва проиграна заранее!
— Битва? Какая битва? Тут не будет никакой битвы.
— Сейчас ты не можешь утверждать это. Успокойся. Отдохни, подумай. Но сначала, во имя Геракла, выйди и поговори с ними!
— Ладно, — буркнул он и отпустил наконец мои многострадальные плечи.
Словно почерпнув невесть откуда силу духа, Антоний вышел и обратился к солдатам. Я слышала его голос — громкий и уверенный, прохладный и освежающий, как горный поток, — и думала, что еще не все потеряно.
 
В ту ночь им овладело отчаяние. Он пригласил Соссия и Агенобарба зайти к нам после ужина и обсудить состояние флота. Теперь, после провала наземной операции, флот имел особое значение. В результате неудачной попытки прорыва мы потеряли несколько кораблей, а несчастный Таркондимот из Верхней Киликии погиб.
— Сам видишь, — сказала я, — не все подвластные цари предают тебя. Таркондимот отдал жизнь, причем вдали от своего дома.
И впрямь, по грустной иронии судьбы страна этого царя, погибшего в морском сражении, не имела даже выхода к морю. Я очень сожалела о том, что сравнивала его со змеей, пусть и мысленно.
Антоний покачал головой.
— Бедняга.
— Если мы сейчас отступим, получится, что его смерть напрасна, — наседала я, не позволяя Антонию поддаться отчаянию.
— Значит, для искупления его смерти потребуются новые жертвы?.. Ну, где же они? — Он нетерпеливо ждал приглашенных командиров. — Уже поздно. А я устал.
Он потянулся за чашей вина.
Тянулись бесконечные минуты, и Антоний уже осушил вторую чашу, когда появился Соссий с выражением крайней озабоченности на обычно невозмутимом лице.
— Я постараюсь не задерживать тебя допоздна, — сказал ему Антоний. — Вот только придет Агенобарб, и…
— Агенобарб не придет, — мрачно обронил Соссий. — Он ушел.
— К Октавиану?
Антоний даже не удивился, и эта безнадежность напугала меня больше, чем дезертирство Агенобарба.
— Хотя бы записку он передал?
Он говорил так, словно Агенобарб не смог прийти на званый обед.
— Да, император. Вот.
Дрожащей рукой Соссий протянул ему свиток. Антоний сломал печать, пробежал глазами текст и хмыкнул.
— Как настоящий моряк, он отплыл до полного отлива. Читайте.
Антоний бросил письмо на стол.
Я дала возможность прочитать Соссию, потом взяла сама. Агенобарб отплыл на лодке один, как только стемнело. Это письмо показалось мне странным: записка частного характера, никакой политики.
— Кашель его сильно одолевал? — спросила я.
— Ну… — Соссий задумался. — Пожалуй, да. Вчера вечером он очень мучился, а за обедом из-за этого почти не ел.
Может быть, он уполз умирать? И решил, примирившись перед смертью с Октавианом, упрочить положение своих наследников в Риме. Возможно…
— Вещи остались в его каюте? — неожиданно спросил Антоний.
— Да, все, — ответил Соссий. — Даже его любимый сундук с бронзовой обивкой. Так поступают только умирающие.
— Я отошлю их к нему, — заявил Антоний.
— Император! — возразил Соссий. — Должен же человек хоть чем-то заплатить за предательство!
Антоний пожал плечами.
— Может, и должен, но ведь не любимым сундуком. — Он плеснул себе еще вина. — Соссий, если хочешь отправиться за ним, уходи прямо сейчас.
— Император… — Соссий выглядел потрясенным.
— Впредь каждого, кто попытается дезертировать, будут казнить в назидание прочим. Болезнь приобретает угрожающие масштабы, и, чтобы остановить ее, придется прибегнуть к кровопусканию. — Он поднял чашу. — Но тебя, друг, я отпускаю свободно.
— Император!
— Хорошо, как хочешь. Но это была последняя возможность.
Антоний отпил огромный глоток.
Вино… о боги, что творится? Не хватает нам повторения Пергамской истории.
Я смотрела на него с опаской.
Но Антоний, как ни странно, выглядел абсолютно трезвым, словно сегодняшние потрясения сделали его невосприимчивым к вину.
— Полагаю, теперь нам придется снова обратить внимание на корабли, — перешел к делу Антоний. — В каком они состоянии?
Соссий представил краткий отчет. По его словам, годных к плаванию кораблей у нас оставалось больше, чем гребцов. К тому же люди пребывали в плачевном состоянии — как физическом, так и духовном. Телесно они истощились из-за скудной пищи (мы имели только то продовольствие, что нам доставляли на ослах по горным тропам), а на моральном состоянии пагубно сказывались бездействие, болезни и неудачная попытка вырваться из залива.