"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)
— Вот она — женщина, которая острижет волосы, вдова Цезаря, царица Египта. Она стоит рядом со мной, и мы сразимся за наследие ее сына. Теперь не ваши владения будут урезаны в пользу Рима, но самому Риму придется поступиться своей властью.
Его слова были встречены одобрительными возгласами. Этого момента восточные властители ждали более ста лет. Мы сделаем то, что не удалось Митридату: вернем Востоку свободу и величие.
День за днем холмы оглашались звуками празднества, и люди со стороны задавались вопросом: как же будут праздновать победу те, кто с таким размахом отмечает всего лишь начало войны? Но мы учли в своих расчетах и это. Пусть друзья и недруги знают, что мы ничего не пожалеем: наша казна, наша армия, наш флот и все наши творческие силы брошены на то, чтобы успешно выдержать главное, важнейшее испытание.
В мае, перебросив армию на юг Грецию, мы отправились в Афины.
Греция. В третий раз за семнадцать лет здесь решалась судьба раздиравшей Рим гражданской войны. Снова этой каменистой земле предстояло обагриться кровью сражающихся за власть римлян.
Каждая из этих войн оказала на меня глубокое воздействие. Благодаря первой в моей жизни появился Цезарь, благодаря второй — Антоний. От исхода новой войны зависела судьба моих детей. Получат ли они наследство, обеспеченное победой Антония, или лишатся всего и окажутся в числе безымянных жертв, выброшенных на задворки истории?
Нельзя было допустить ни малейшего промаха. Помпей проиграл Цезарю, потому что он не развил свой первоначальный успех, и его стратегия оказалась недостаточно гибкой. Брут и Кассий покончили с собой, когда ошибочно истолковали сигналы, полученные из собственного лагеря. Особое внимание я обратила на то, что в обоих случаях проиграли римляне, находившиеся в Греции, а выиграли их соотечественники, вторгшиеся с Запада. Это настораживало и требовало исключить любые просчеты. В нашем непосредственном распоряжении имелось девятнадцать римских легионов. Еще одиннадцать остались оберегать безопасность Египта, Сирии, Киренаики, Вифинии и Македонии.
Полем сражения станет Греция, это очевидно. Но какая часть Греции? Север или юг? Центр? Куда послать войска?
Мы обсуждали этот вопрос на ночных совещаниях с главными командирами — после окончания пиров, когда прочие бражники ложились спать. Забавы забавами, но полководцы занимались своим делом и принимали решения. Дело предстояло продолжить в Афинах.
Всю жизнь мне хотелось побывать в Афинах. Еще в раннем детстве мне рассказывали об этой колыбели нашей славной истории, прародине всех народов, которым не чужда греческая культура. В Афинах жил мой низвергнутый с престола отец, и мне очень хотелось попасть туда вместе с ним. Афины притягивали меня в любом возрасте, там было все самое интересное: архитектура, искусство, ученые, школы ораторского искусства и философии, святыни, изысканный круг общения.
Поскольку я родилась в македонской семье и получила греческое образование, Афины были для меня духовным центром. Правда, одно время этот город и то, что связано с ним, приобрело темную окраску, ибо там окопались мои враги: Афины приютили Брута, любившего красоваться рядом со статуями древних «тираноубийц». Афиняне даже приветствовали его как освободителя, когда он бежал туда после убийства Цезаря, и поставили его собственную статую. Цицерон устроился там как дома, и его превозносили не меньше, чем он превозносил себя. Вдобавок ко всему именно там Антоний провел большую часть своей семейной жизни с Октавией.
И уж в почитании Октавии афиняне превзошли сами себя, преподнося ей титул за титулом. В результате Афины стали ее городом и отвратили меня, прочно увязываясь в моем сознании с образами врагов и соперницы.
А вот Антоний, похоже, пребывал относительно всего этого в счастливом неведении. Когда мы, приветствуемые толпой, двигались по широкой улице, он как будто не заметил статуи Октавии в виде богини Афины и стелы с надписью, где она именовалась «богиней благодеяний». Мне от этого зрелища сделалось не по себе. Я схватила его за руку и спросила вполголоса:
— Видишь?
Он завертел головой.
— Что?
— Ту надпись!
Я не хотела указывать на нее, чтобы меня не увидели другие.
— Какую надпись?
Но к тому времени мы уже проехали мимо, и я отпустила его руку.
— Да так, ерунда.
Но для меня это была не ерунда, и я твердо решила добиться его официального развода с ней. Безотлагательно.
Во время наших встреч с сенаторами и военачальниками эта тема иногда деликатно затрагивалась, но обсуждалась не в том аспекте. Антонию намекали, что разрыв с Октавианом — дело поправимое, раз Антоний все еще был женат на его сестре. Агенобарб явно считал, что ему не мешало бы вернуться к жене и таким образом избежать войны. Однако даже он не осмеливался говорить открыто — по крайней мере, в моем присутствии.
Я больше не могла этого слышать. На протяжении пяти лет — пяти лет! — я соглашалась со всеми политическими доводами относительно мудрости сохранения официальных уз с Октавией. Я удовлетворялась отговорками Антония, ссылками на беременность Октавии, ее материнство, на то, что ее можно использовать как оружие против него, на ее тонкие чувства.
Но теперь мое терпение иссякло, и ни один из аргументов больше не действовал. Они утратили новизну, стали восприниматься как пустые отговорки и вдребезги разбивались о мою досаду: каково мне чуть ли не на каждом шагу встречать на улицах города напоминания о сопернице?
Нас разместили в… нет, не во дворце, поскольку у греков нет царей, но в здании, вполне достойном так называться. Я заметила, что там, где нет царей, богатые граждане живут не хуже настоящих монархов и вместо одного дворца стоят целые дюжины.
Антоний с чрезвычайно довольным видом обошел нашу просторную спальню, словно измеряя ее шагами. При этом он был одет в то, что я называла «нарядом восточного владыки»: просторный халат с широкими рукавами, расшитый золотой нитью и жемчугом. Богато изукрашенные туфли шлепали по полу.
Мне пришло в голову, что от этого наряда лучше отказаться — ведь он станет лишним наглядным подтверждением сплетен о «нездоровом пристрастии к восточной роскоши». Но я решила попридержать свое мнение при себе. Не стоило досаждать Антонию мелочами, когда предстоял разговор на куда более серьезную тему.
Из нашего окна открывался вид на Акрополь, увенчанный Парфеноном, и полная луна оживляла его неподвижную белизну. Антоний остановился и устремил взгляд в окно.
Я встала рядом с ним. Наконец-то я вижу легендарный Парфенон… всю свою жизнь я видела из окна белый Александрийский маяк, и теперь еще одно беломраморное чудо предстало перед моими глазами. Но тут перед моим мысленным взором явился образ Антония, скачущего по этим самым склонам в обличье бога Вакха на одном из буйных празднеств, происходивших здесь несколько лет назад. И еще: Антоний при «обручении» с богиней Афиной на ежегодной церемонии в Парфеноне. Этот город был его городом в той степени, в какой он никогда не станет моим. Я здесь всего лишь гостья, причем незваная.
Мне не хотелось портить эстетическое впечатление упоминанием об Октавии, и я молчала, пока Антоний любовался Парфеноном. Но когда он обернулся…
— Антоний, время пришло, — промолвила я.
Я надеялась, что мой голос звучит убедительно, но мягко, без излишней резкости. Но как только у меня вырвались эти слова, я мысленно выругала себя за излишнюю прямоту. Следовало действовать тонко. Но чувства мои были слишком сильны, чтобы их замаскировать.
Он смотрел на меня выжидающе — явно решил, что я придумала какое-то новое развлечение или распорядилась доставить нам лучшие афинские лакомства.
— Да?
Я взяла его за руку, положила голову ему на плечо и прошептала:
— Ты должен развестись с Октавией.
— Что? — Он нахмурился и развернул меня к себе лицом. — Что на тебя нашло? Почему?