"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

Я поцеловала его так, чтобы он сразу понял: он бесценный и желанный.
И Антоний понял — в этом отношении он меня не разочаровал.
  
Глава 35
 
Нам пришла в голову мысль прогуляться в Пергам.
— А по дороге я растолкую им свой план, — загорелся Антоний. — На прогулке они воспримут его лучше.
У меня на сей счет имелись сомнения, каковые и были высказаны.
— В Пергам я отправлюсь с удовольствием, но не понимаю, зачем тебе обхаживать их так. Ты ведешь себя как отец, который боится своих детей. Они прекрасно могут выслушать тебя и в Эфесе.
— Нет, я должен подсластить пилюлю.
Пилюля заключалась в александрийских земельных дарах и имела обертку в виде завоеванной Армении. Предполагалось, что, когда письмо, обрисовывающее и то и другое, официально поступит в сенат и будет принято к рассмотрению, сенаторы оценят обретение новой провинции и одобрят его территориальные пожалования.
Так, во всяком случае, казалось в теории.
— Прекрасно.
Я знала, что в данном случае с ним лучше не спорить. Он был уверен, что знает римлян как свои пять пальцев.
Пергам находился более чем в пятидесяти милях от Эфеса, и римские военачальники выражали нетерпеливое желание отправиться туда с нами, как будто нуждались в командире. Я все время забывала, как не уверены в себе в этом отношении римляне: подспудно они боялись греческого мира. Как раз с Пергама началось присоединение греческих царств к Риму. Так поступил Аттал Третий, а потом его примеру последовал Птолемей Апион, царь Кирены. Однажды мой двоюродный дед Птолемей Десятый высказал такое пожелание и насчет Египта, но в Риме, к счастью, ему не вняли — там имелись сомнения относительно его прав на трон. Возможно, все эти цари лишь склонялись перед неизбежностью, что не принесло им популярности у своих подданных.
Пергам являлся римской провинцией уже сто лет. Когда три полководца Александра — Антигон Одноглазый, Селевк и Птолемей — боролись за его наследие, Азия досталась Селевку, но тот оказался неспособным удержать свои владения от дальнейшего распада, и Пергам отделился.
Этот город славился знаменитыми садами Аттала Третьего, пергаментом — здесь его родина — и лучшей в мире библиотекой, не считая александрийской. Долгое время Пергам пытался сравняться с Александрией, а потом с тяжелым вздохом, словно усталый верблюд, что опускается на землю со своим грузом, подчинился Риму.
Теперь, лишенный былого могущества, он дожидался нашего прибытия.
Город в долине мы увидели издалека: сияющий белизной акрополь возвышался над равниной на шестьсот локтей. Мы остановили наших лошадей, чтобы полюбоваться открывшимся видом.
Наш соперник в борьбе за звание мирового центра мысли — вот все, о чем я могла подумать в тот момент. Было время, когда Пергам всерьез оспаривал у Александрии высокую честь: вслед за Афинами стать средоточием эллинских искусств, наук и философии. Увы, политика, власть и войны уготовили Пергаму иную участь. И только ли Пергаму? Что стало бы с Александрией, не будь двух мужчин — Цезаря и Антония — и одной женщины — меня? Какое счастье, что нужный человек родится в нужное время, в нужном обличье! Я молча возблагодарила Исиду: Египту ничто не угрожало, чего нельзя было сказать о Пергаме.
— Прославленный город, — сказал Соссий. — Я благодарю судьбу за возможность им любоваться.
— Думаю, что, если ты обречен находиться вдали от моря, этот Пергам — не худшее место, — хмыкнул Агенобарб.
Вступив в город, мы увидели прославленный центр врачевания Асклепия с его священным источником, лечебным сводчатым туннелем и больницей, где, помимо всего прочего, занимались толкованием снов. Петляющая дорога вела нас вверх по уступчатому склону — мимо гимнасиев, купален, святилища Геры и нижнего акрополя — к верхнему акрополю с его достопримечательностями и святынями: библиотекой, театром, алтарем Зевса и царскими дворцами.
Отцы города ждали нас — о, с таким нетерпением! — чтобы сопроводить в бывший царский дворец, ныне римское правительственное здание. С дороги высоким гостям предложили подкрепиться, и мы оказались на пиру. Столы ломились под тяжестью золотой посуды и горами снеди; впрочем, эти столы из металла и мрамора сломать было бы весьма затруднительно. Для утоления жажды нам предложили разлитые в серебряные кувшины изысканные вина с острова Лесбос, находившегося неподалеку.
 
Приглашенных было более двадцати человек: будущие консулы Соссий и Агенобарб, а также Деллий, Планк и городские магистраты Эфеса и Пергама. Их жены присоединились к нам, что оживило мероприятие, придав ему непринужденную атмосферу. Возможно, Антоний был прав, облекая серьезное политическое дело в столь блестящую обертку.
Со своего места я увидела, как он быстро осушил одну за другой несколько чаш — какая уж тут умеренность!.. Ну и вел он себя соответственно — раскованно и доброжелательно. Я напрягала слух, чтобы расслышать, о чем он говорит, и всматривалась в выражение лиц Соссия и Агенобарба, стараясь прочесть их мысли.
Разговор шел о триумфе Соссия в Риме: всего год назад он удостоился этой чести за изгнание парфян из Иерусалима, куда смог вернуться Ирод. Теперь он вернулся на Восток, и я не могла отделаться от мысли, что такой человек очень пригодился бы нам в Риме. Там мы нуждались в сторонниках, особенно столь влиятельных, покрытых военной славой, способных в какой-то степени послужить противовесом Агриппе. Однако сам военачальник, похоже, лучше чувствовал себя здесь, где имел больше влияния и власти, чем в столице. Это был человек с правильными чертами лица и уравновешенным темпераментом, что составляло резкий контраст с грубоватым и переменчивым нравом Агенобарба. Сейчас они оба подались вперед, внимательно слушая Антония, который (я явно это видела) пустил в ход свое знаменитое обаяние. Он улыбался, жестикулировал, смеялся, откидывая голову назад, по-дружески их подталкивал. Но они сохраняли сдержанность: плохой знак.
Я расслышала лишь несколько слов, произнесенных Антонием: «в новом году» и «само собой разумеется». Агенобарб хмурился и…
— Значит, сегодня после обеда нам предстоит увидеть комедию…
Проклятье! Деллию, возлежавшему рядом со мной, приспичило поболтать. Теперь мне придется отвернуться от Антония.
— Да, — ответила я. — Это «Самиянка» Менандра. День слишком хорош, чтобы омрачать его смертью и рыданиями, даже театральными.
Я успела разобрать слова Антония: «Я могу положиться на…» — когда Деллий ответил:
— Мы с тобой мыслим схоже, царица.
Он улыбался мне, будто имел в виду нечто большее.
— Потому что нам обоим нравятся комедии? — невинно уточнила я. — Менандр был любимцем Цезаря.
Это всегда удивляло меня. Должно быть, смех помогал Цезарю расслабиться, как вино — Антонию.
— Признаться, комедия — это не то, что приходит мне на ум при воспоминании о Цезаре, — сказал Деллий.
Теперь я увидела, что Соссий и Агенобарб, широко улыбаясь, угощаются нарезанными ломтиками пряными яйцами и оливками. Да. Очевидно, все прошло хорошо.
— Всемилостивая царица, — заговорил пергамский чиновник, сидевший по другую сторону от меня, — это твой первый визит к нам?
— Да, — кивнула я. — Хотя я давно хотела увидеть ваш легендарный город. Моего врача особенно интересовал Асклепион и сад Аттала, которого, наверное, уже не существует.
— Маленькая часть еще сохранилась, госпожа, и я счел бы за честь показать его тебе. Он находится недалеко от… библиотеки.
Ах, да. Библиотека. Это деликатная тема. Интересно, свитки уже забрали? А зияющие пустоты на полках с укором смотрят на библиотечных служителей. Ну что ж, если он не упомянул об этом, я тоже упоминать не стану. Таковы основы дипломатии.
— Я слышала, там есть статуя Афины, — сказала я.
Еще одна статуя Афины в Александрии мне не нужна.
После обеда гости отправились осматривать святилище Афины и алтарь Зевса, а нас повели в сад Аттала и библиотеку. Знаменитый сад ядовитых растений оказался гораздо меньше сада Олимпия. Его охраняли солдаты, но у меня сложилось впечатление, что ничего особенного здесь нет — все напоказ. Каждая клумба маркирована и снабжена табличкой, но я мало понимала в силу ограниченности познаний, а Олимпий, к сожалению, был далеко.