"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)
— Да.
— Но вы должны поклясться, что до оглашения сохраните все в тайне.
— Да, клянемся.
Планк и Титий ушли, как только он их отпустил.
Когда они ушли, я повернулась к Антонию. Я была потрясена.
— Зачем ты это сделал? — спросила я.
— Неужели ты не хочешь, чтобы меня похоронили рядом с тобой?
Он принял насмешливый обиженный вид.
— Я имею в виду, зачем ты объявил обо всем Планку и Титию? Они непременно проболтаются.
— На что я и рассчитываю. Пусть Октавиан знает, что мы бросаем ему вызов. Конечно, завещание нельзя зачитывать публично, и весталки его из рук не выпустят, тут беспокоиться нечего. Но одних слухов хватит, чтобы заставить его поволноваться.
— А ты… ты правда хочешь, чтобы тебя похоронили здесь? Хочешь отказаться от фамильной гробницы в Риме?
— Ты ведь не можешь лежать там. Тебе предстоит упокоиться здесь, рядом с твоими царственными предками. А я не желаю разлучаться с тобой. Мне это и в жизни мало нравится, и после смерти не хочу.
Я прильнула к нему. Снаружи моросил холодный дождь. День был промозглый, как в склепе.
— Очень трогательно, — только и смогла сказать я.
— Через три месяца я отправлюсь в Армению, а оттуда в Парфию, чтобы закончить то, что начал в прошлом году. Я не могу уехать или вступить в битву, не уладив эти дела.
Еще одна война. Еще больше смертей. Я устала от этого, и у меня появились недобрые предчувствия. Долго ли судьба будет хранить Антония?
— На меня нападают, — с удивлением сказал Антоний, держа в руках толстое письмо из Рима. — Октавиан позволил себе публично высказаться против меня!
Он был ошеломлен.
— Ну и что?
Я потянулась за письмом, но Антоний не разжимал пальцев.
— Публично! В сенате! Он… ты знаешь, что он должен стать консулом в этом году, как я был в прошлом. Я тогда не мог остаться в Риме на положенный срок и «прослужил» лишь один день — первого января, и он поступил точно так же. Он торопится обратно в Иллирию. Но в единственный свой присутственный день он выступил в сенате и… Вот здесь, прочти сама!
Он порывисто протянул мне письмо. Его написал сенатор Марк Эмилий Скавр, один из римских сторонников Антония.
Триумвиру Марку Антонию, императору.
Приветствую, и да застанет тебя это письмо в добром здравии. Благороднейший Антоний, я должен сообщить тебе о том, что произошло вчера, в единственный день, когда твой коллега Гай Юлий Цезарь Октавий исполнял свои должностные обязанности в сенате. Он вернулся из Иллирии и, прихрамывая от военной раны в колене — он это всячески подчеркивал, кокетливо выставляя забинтованную ногу из-под складок тоги, — вышел на трибуну и обратился ко всем нам по вопросу «положения республики». При этом лицо у него покраснело, и выглядел он чрезвычайно рассерженным. Никогда прежде я не видел этого молодого человека в подобном состоянии. Правда, не исключено, что он лишь умело притворялся.
Конечно, он был в лавровом венке, право на постоянное ношение которого даровано Цезарю сенатом, и все время касался его (поскольку у него красивые руки). Он начал с нападения на тебя лично и на твои действия. Он обвинил тебя в том, что ты раздаешь римскую территорию, что категорически запрещено. Он денонсировал твои «александрийские дарения», как он назвал их, и сказал следующее: «Он назначил своих детей править над римскими землями, не исходя из их способностей или верности Риму — как могут они быть способными или лояльными, если им всего шесть лет? — и сделал их царями. Да, сделал своих детей царями! И что из этого следует, кто же он сам? Тоже царь! Уж во всяком случае, не римский консул! Дети римских консулов и полководцев не бывают царями и царицами. Он сошел с ума!»
Так и было заявлено. И еще: «Он должен ответить за самоуправство!»
Вместе с этим представлением закончилось и его консульство — он отбыл на границу, дабы покарать врагов Рима. Жди от него письма в скором времени.
Я обязан предупредить, что хотя у тебя немало сторонников, даже среди них многие пребывают в недоумении относительно твоих действий.
Я положила письмо.
— Что ж, теперь будем ждать письма от Октавиана?
Антоний выглядел удрученным.
— Не переживай из-за него, — сказала я. — Ясно, что это игра на публику.
По прошествии некоторого времени пришли сразу два послания: одно официальное, другое личное. В официальном Октавиан высокопарным языком осуждал проводимую Антонием политику и произведенные им назначения. В личном он перешел на насмешливый тон.
Мой дорогой зять!
Если ты отвлечешься от вакханалий во дворце Александрии, то твои жена и дети, безусловно, будут рады получить от тебя весточку — вот уж подлинная редкость. Или в объятиях этой египетской царицы ты совершенно забыл и о своей семье, и о своем долге? Если так, я серьезно сомневаюсь в твоей способности нести бремя ответственности за порученную тебе часть мира: твое поведение в последнее время свидетельствует против этого. Может быть, надо подумать о том, чтобы выйти в отставку и назначить кого-нибудь помоложе? Пусть взвалит на себя ношу, ставшую для тебя непосильной, пока ты не свалился.
Надеюсь, мое письмо застанет тебя в добром здравии. Но все-таки я боюсь, что ты нуждаешься в восстановительном отдыхе — на Западе. Если бы ты решился приехать, мог бы рассчитывать на самый радушный прием.
Твой брат и товарищ по триумвирату, император
P. S. Перестань защищать права этого бастарда, сына царицы. Это недостойно тебя.
— Наглость! — взревел Антоний. — Намекает, что я сумасшедший! Да как он смеет?
— Кончай кричать, — сказала я. — Ты и вправду орешь как безумец.
— А как насчет того, как он называет тебя «этой египетской царицей», как будто у тебя нет имени!
— Он хорошо знает мое имя, — сказала я. — Точно так же, как имя Цезариона.
По моему разумению, атака Октавиана была хорошим знаком: мы коснулись обнаженного нерва, и он почувствовал, что наши действия угрожают ему.
— Я отвечу ему прямо сейчас! — крикнул Антоний.
— Нет, подожди! — возразила я.
— Сейчас же! — Он схватил кувшин вина и налил себе огромную чашу. — И собственноручно!
Антоний порылся в шкатулке с письменными принадлежностями и принялся яростно строчить ответ. А через некоторое время сунул мне в руки письмо.
С чего ты озлобился? Оттого, что я живу с царицей? Но она моя жена, и это продолжается уже девять лет. А ты как будто живешь с одной Ливией? Будь я проклят, если ты, пока читаешь мое письмо, не переспал с Тертуллой, или Теренцией, или Руфиллой, или Сальвией Титисенией, или со всеми разом! Да и не все ли равно, с кем ты путаешься!
Я рассмеялась.
— Ну и картина — все разом! Должно быть, у него кровать от стены до стены.
— Так и есть. Ему нравятся большие компании.
Антоний осушил чашу и тут же наполнил следующую.
— Это забавно, но это не ответ на его обвинения.
— А мне плевать! Пусть он вспомнит, что я знаю правду о его хваленой нравственности и благочестии. На политические обвинения я отвечу отдельно.
Он помолчал.
— Заметь, об Армении в письме ни слова. Неужто присоединение к Риму новой провинции вовсе не имеет значения? И какими завоеваниями или достижениями может похвастаться он сам?
Позднее, в более трезвом письме, Антоний изложил претензии к Октавиану, подкрепив свою позицию серьезными аргументами, в том числе и юридическими. Октавиан отказал ему в посылке четырех легионов, которые был обязан отправить по Тарентскому договору. Он не разрешил Антонию набрать новых солдат в Италии, выдал ветеранам худшие земельные участки и в одностороннем порядке отрешил Лепида от должности, прибрав к рукам все его владения и легионы вместо того, чтобы поделить их. Все эти действия представляли собой серьезные нарушения союзнических обязательств. Что же касается Цезариона и Клеопатры, то царица жена Антония, она была женой Цезаря, а Птолемей Цезарь — их законный сын. Правда, это не имеет никакого отношения к нарушению Октавианом его союзнических обязательств.