"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

— Чтобы побудить меня к действиям, нужно что-то более определенное.
Титий был из тех, кто нашел убежище у Секста, когда бушевали проскрипции; впоследствии он присоединился к своему дяде Планку под знаменем Антония. Эти двое представляли собой странную пару: Титий — смуглый, длиннолицый, желчный, а Планк — светловолосый и румяный любитель посмеяться.
Титий предстал перед нами в огромном зале для аудиенций. Я предложила принять его, восседая на тронах, но Антоний об этом и слышать не желал.
— Здесь я военачальник, а не автократор, — сказал он.
Этим греческим словом он определял свой статус владыки и правителя Востока, хотя и не царя.
— Ну, а кто же я? — спросила я. — Я-то не перестала быть царицей?
— Царица в Египте, а здесь ты находишься в качестве флотоводца. Ведь мой флот состоит по преимуществу из твоих кораблей. Так что располагайся в удобном кресле, но никакого трона.
Титий вошел размашистым шагом, вид у него был недовольный и задиристый. Он по-военному поприветствовал своего командира, кратко доложил о случившемся и стал ждать вопросов Антония.
— Кто отдал тебе приказ казнить его? Вот что я хочу знать, — проговорил Антоний.
— Мне дали понять, что это твой приказ, — ответил Титий. Секст пытался скрыться и был схвачен, когда бежал к парфянам. Он собирался скрыться под их защитой. Он изменник.
— Кому он изменил? Он никогда не присягал мне на верность.
— Он изменил Риму. Предал своих предков, запятнал и опозорил их славное имя.
— И ты решил, что должен покарать его?
— Ты ведь убил Цицерона, чтобы покарать его! И скольких других во время проскрипций, жертвой которых едва не стал и я?
— В этом и позор, — указал Антоний. — Секст защитил тебя и сохранил твою жизнь, когда ты укрывался под его крылом. А ты в благодарность за это убил его.
Титий ощетинился.
— При всем моем уважении, император, Секст бежал не ко мне — он бежал от меня. Я солдат на службе у Рима. Или ты считаешь, что я должен был изменить моей клятве на верность Риму и пощадить его врагов, исходя из личного расположения? Странное представление о чести! Я думаю, оно более подходит для женщины.
Меня это возмутило.
— Если ты думаешь, будто женщины щадят врагов, полководец Титий, ты не знаешь истории. Мы бываем так же суровы, как и мужчины, и мы ничего не забываем.
— Будь по-твоему, царица Клеопатра. Я думаю, что ты сама не пощадила бы Секста. — Он улыбнулся мне. — Никто бы не сделал этого, будь у него хоть малейшее чувство самосохранения. Негодяй попал в мои руки, и я избавился от него — вот так! — Он произвел руками удушающее движение. — Я остановил его дыхание, чтобы легче дышалось Риму и Александрии.
— Довольно, — сказал Антоний. — В дальнейшем я хочу, чтобы ты исполнял приказы, а когда приказов нет, ждал бы их.
— А ты можешь искренне сказать, что твой приказ был бы иным? — смело спросил Титий.
— Трудно говорить, как могло бы быть, перед лицом свершившегося факта, — проворчал Антоний, ерзая в кресле. — Итак, во время предстоящей кампании в Армению я полагаюсь на тебя — ты прикроешь мне спину. Сирию нужно держать крепко. Я получил предложения от мидийцев: они в тысячный раз поменяли сторону и теперь хотят помочь нам, как они считают, против парфян. Пусть помогают, но Сирия должна быть надежно защищена. Я доверяю ее безопасность тебе и трем твоим легионам.
— Ты увидишь, я достоин доверия.
— Надеюсь, мы не нажили врага, — промолвила я, когда Титий удалился.
— Глупости. Он ожидал отставки. Ему повезло, что я сохранил за ним командование.
— У тебя не так много командиров, чтобы выбирать, — напомнила я ему.
— Ну уж ему-то замена бы нашлась. Разве Рим оскудел молодыми толковыми воинами?
— Рим, наверное, не оскудел, но от Рима тебя отрезал Октавиан. Там ты людей не найдешь.
— А что, Восток беден талантами?
— Если ты назначишь командира не из римлян, с новой силой пойдут толки насчет азиатских полчищ, собирающихся сокрушить Рим, — сказала я. — Сам понимаешь, все этого боятся, особенно если вспомнить пророчество.
 
— Да, насчет того, что эти полчища поведет женщина. Ты, мой флотоводец.
Он наклонился и тихо прикоснулся губами к моей руке.
Индийский посол заверил нас: его господин так стремится стать нашим союзником, что желает обручить свою единственную дочь Иотапе с нашим сыном Александром и сделать Александра наследником своего трона.
— Мой всемилостивый царь простирает к тебе твои объятия — так он выразился! — и вверяет свою величайшую драгоценность, свое единственное дитя твоему попечению.
У меня, признаться, сжалось сердце: неужто судьба Александра решится в столь нежном возрасте? Мне вспомнилось собственное детство, когда череда дворцовых переворотов избавила меня от навязанного брака. Но свободу выбора я обрела, только став царицей. Правда, даже эта свобода не была полной, и мне дважды пришлось вступить в формальный брак с двоими моими братьями. Но ни с одним из них я не жила как жена и возлюбленных себе выбирала самостоятельно. Моим отпрыскам рассчитывать на такое везение не приходится.
Сейчас все они пребывали в Александрии в полной безопасности. Цезарион вернулся домой, счастливо избежав ловушек, которые могло расставить для него коварство Октавиана. Я не собиралась отдавать миру своих детей так скоро, однако понимала, что порой у членов царствующих семей нет выбора.
Царь Мидии даже освободил угодившего в плен вместе с обозом невезучего царя Полемона, который направлялся теперь к нам в Антиохию с возвращенными орлами двух перебитых римских легионов.
Теперь оставалось лишь отомстить Артавазду, чтобы восстановить честь Рима.
— Слава императору Марку Антонию и царице Клеопатре! — возгласил главный дворцовый служитель.
Мы с Антонием стояли у входа в огромный зал, украшенный гирляндами вечнозеленых растений и искусственными цветами из раскрашенных сухих камышей. Горело множество факелов и свечей, как в храме. Помещение заполняли римские военачальники, старшие командиры и военные трибуны, сирийская знать и богатые купцы. Мы держались за руки и улыбались, позабыв о недавнем жарком споре насчет того, какие титулы нам использовать.
По правде говоря, это был весьма деликатный вопрос. Антоний одновременно и превосходил царей, и уступал им: как автократор — абсолютный властитель, — он возводил на престолы царей и низлагал их. Но по римскому закону римлянин не мог пользоваться царским титулом, предполагавшим наследственную власть. Что касается титула триумвира, то срок триумвирата истекал через два года, и вспоминать об этом лишний раз явно не стоило. В Риме личность Октавиана недавно провозгласили священной, и он сам называл себя триумвиром все реже. В этой ситуации титул «император», означавший нечто вроде «высшего военачальника» или «главнокомандующего», был хорош своей нейтральностью, и теперь Антоний настаивал на нем.
Наши дни рождения приходились на близкие дни, так что мы могли отмечать их вместе. В начале нового года Антонию исполнялось сорок восемь лет, а мне — тридцать пять. С тяжелым сердцем я начала осознавать, что мой моложавый, полный жизни супруг незаметно приблизился к возрасту Цезаря, каким он был в тот момент, когда мы познакомились. Куда только утекли все эти годы? Как ни банально звучит, они будто пролетели. Перед моим мысленным взором промелькнули образы Антония: вот он кавалерист лет тридцати, вот лоснящийся от масла и пританцовывающий жрец Луперкалий — между тридцатью и сорока, а вот пожалуйста — ему уже под пятьдесят.
«Замедли бег, бог времени! — взмолилась я. — Останови свою колесницу, дай нам передохнуть и оглядеться, даруй одно спокойное мгновение…»
Но я понимала, что жестокий бог никогда не откликнется на эту мольбу. К тем, кто пребывает в его тисках, он еще более беспощаден, чем Титий.
Я повернулась, чтобы полюбоваться на гордый профиль Антония, все еще красивый, все еще властный, все еще говоривший судьбе: «Я сражусь с тобой».