"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

— Поспеши, — попросила я. — Твой город скучает по тебе.
— Александрия там, где находишься ты, — сказал он, взяв мое лицо в свои ладони — одна забинтованная, другая здоровая — и глядя мне в глаза.
Мои приготовления к отъезду почти завершились, и я уже могла отбыть, воссылая благодарности Исиде и двум богам врачевания — Асклепию и Имхотепу — за то, что они вернули Антонию руку. Она прекрасно зажила, трубку и швы уже удалили.
Но тут поспело письмо из Рима. В нем сообщалось, что Октавия уже отправилась в путь, чтобы доставить Антонию помощь: домашний скот, еду, корабли, оставшиеся от одолженных Октавиану, и две тысячи лучших римских солдат, отобранных опять же из личной гвардии Октавиана.
Привез письмо любезный человек по имени Нигер, друг Антония. Мне пришлось принимать его и развлекать беседой, попутно выясняя, где же находится Октавия. Как оказалось, в настоящее время она вместе с грузом должна прибыть в Афины, где будет дожидаться указаний от Антония.
— И каковы эти указания? — спросила я Антония, когда мы готовились ко сну. — Не сомневаюсь, она послушно сделает все, о чем ты попросишь!
И почему он с ней не развелся? Почему я не настояла на этом? Моя ошибка!
— Солдаты мне не помешают…
— Смех, да и только, — сказала я. — Две жены с разных концов мира плывут к тебе с помощью и утешением! Странно, как мы с ней не столкнулись.
— Она мне не жена, — проворчал он.
— Почему? Разве ты с ней развелся? И я помню, что Рим полностью проигнорировал сообщение о нашем бракосочетании. Для них как раз я тебе не жена.
— Ох, я устал от этого! — простонал Антоний, плюхаясь на кровать.
— Тогда покончи с таким положением! — сказала я.
Мне хотелось добавить: «Как следовало бы сделать давным-давно», — но не стоило сейчас перегибать палку. Всему свое время.
— Отошли ее обратно.
— Но солдаты…
— Эти солдаты — оскорбление! Он должен тебе четыре легиона, а посылает лишь маленький отряд, наживку. Да, да, это наживка, причем неотделимая от Октавии. Схватишь ее — и попался на крючок, как рыба. «Веди себя хорошо, Антоний, и тогда, может быть, я тебе еще что-нибудь пожалую от своих щедрот!» Вот что тебе говорят! Ты хочешь слушать его, танцевать под его дудку? Это наглый, возмутительный вызов! Две тысячи солдат, когда он должен тебе двадцать тысяч, и то в придачу к его сестре, которая от него неотделима. — Я бросила на Антония сердитый взгляд. — Ты же говорил, что это как ложиться в постель с самим Октавианом!
— Да, да.
Он уставился в потолок.
— Что ж, делай как знаешь, — сказала я от души. Он должен решать за себя. — Я возвращаюсь в Александрию. Ты должен взойти на борт корабля, отплывающего либо в Афины, либо в Александрию. В противоположных направлениях.
Я отвернулась и натянула одеяло на плечи. Мое сердце билось быстрее обычного, но только потому, что все бесповоротные решения — как вот это — приходится принимать второпях.
Я сама не ожидала, что поставлю вопрос ребром, но, возможно, оно и к лучшему? Теперь ему придется определиться и отплыть либо на север, либо на юг.
И я уже не пыталась склонить его к выгодному для меня выбору. Нет уж, пусть он решит сам, по велению собственного сердца. А иначе чего стоит его выбор?
На следующее утро от Октавии пришло жизнерадостное письмо. Она сообщала о прибытии в Афины и подписывалась: «твоя верная жена». На следующий день мы с Олимпием взошли на борт корабля, направлявшегося в Александрию.
Как и в день нашего прибытия, Антоний стоял на берегу один, глядя на нас.
Я ждала его, хотя и не признавалась себе в этом, однако сосредоточиться на личных переживаниях мне не позволили накопившиеся за время моего отсутствия дела. Торговля, страдавшая от пиратских набегов Секста, теперь возродилась и оздоровилась.
— Без сомнения, Октавиан помог всем, избавив моря от этого разбойника, — заявил Мардиан. В руке он держал отчет, где говорилось об амфорах с маслом, отправленных в апреле. — Всякий раз, когда кто-то макает хлеб в масло, он может благодарить Октавиана — и за хлеб, и за масло. И в Греции, и на Кипре, и в Италии.
 
Мне пришлось неохотно согласиться. Даже здесь, в Александрии, мы пожинали плоды успеха Октавиана: теперь наши торговые суда беспрепятственно плавали повсюду.
— Вот еще одно свидетельство расширения торговли, — сказал Мардиан, выуживая из короба существо, шевелившее лапами и двигавшее сморщенной чешуйчатой шеей. — Две черепахи из Армении, подарок тамошнего царя. Пишет, что прослышал о нашем зверинце. Надеется, что таких диковинных созданий у нас еще нет.
Евнух повертел животное в руке.
— Он сообщил, что кровь у них не замерзает, и они могут спать в снегу без дурных последствий.
— В отличие от солдат Антония!
Если армянский царь думает откупиться от кары за измену с помощью мелких подношений, то он просто глуп.
— Да, это трагедия, — протянул Мардиан, поглаживая голову черепахи. Зверюшке это понравилось, и она перестала дергаться. — А теперь еще… ситуация с Октавией.
— Она сидит в Афинах, насадив на крючок наживку. И уж конечно, ее послал Октавиан, она не сама придумала.
В этом я была уверена.
— С чего ты взяла? — нахмурился Мардиан.
— Он не позволил бы ей предпринять ничего идущего вразрез с его интересами. Да и нет у нее никаких собственных мыслей, желаний или планов.
Откуда им взяться у такой слабой женщины? Она и замуж вышла как рабыня, по указке брата. А раз так, какой толк от ее хваленой добродетельности?
— В Риме ей расточают похвалы, — осторожно заметил Мардиан. — И говорят, что она… красива.
— Видела я Октавию, и она совсем не красавица! Люди болтают невесть что, дабы раздуть из нашего с ней соперничества увлекательную историю. Таинственная восточная царица с колдовскими уловками против добродетельной римской красавицы.
Я знала, что многие воспринимают события именно так, и понимала, что ничего тут не поделать. Люди любят драматические конфликты и истории, где замешаны сильные страсти.
— На сей раз Антонию придется решать самому, — заявила я. — И пальцем не пошевелю, чтобы помочь ему определиться.
— Ну, моя дорогая, если того, что ты уже сделала, недостаточно, то не помогут никакие дополнительные усилия, — сказал Мардиан.
При свете дня я разговаривала с Мардианом весьма решительно, но вот ночью лежала без сна и чувствовала себя куда менее уверенно. С точки зрения здравого смысла, Антонию следовало вновь включиться в жизнь Рима. Раз восточная авантюра провалилась, о ней следует забыть, отбросить за ненадобностью и сосредоточиться на новых задачах. К тому же ему, как хамелеону, присуще замечательное свойство приспосабливаться к любой среде. В пурпурном плаще он настоящий полководец, в тоге — римский магистрат, в тунике — эллинский гимнасиарх, в львиной шкуре — Геракл, в венке из виноградной лозы — истинный Дионис. В отличие от меня, он становился кем угодно для любого народа. Таков его особый дар, его редкостные чары.
Теперь он мог с легкостью вновь облачиться в римскую тогу, взять за руку свою супругу, добродетельную матрону, и отплыть обратно в Рим. Восток не ответил на его чаяния — ну и ладно, место найдется повсюду. Октавиан окажет ему радушный прием. Если бы и было между ними непонимание, прошлое недоразумение давно забыто. А меня как досадную помеху их союзу они и не вспомнят.
Антоний — дитя Запада, и Запад его ждет. Взамен я могла предложить ему лишь борьбу за строительство широкого восточного союза с перспективой равноправного партнерства с Римом. И себя.
Но политический союз — это одно, а союз мужчины и женщины — несколько иное. Я решительно не понимала Октавию. Если бы мой муж открыто провозгласил своей супругой другую, подарил ей земли, отчеканил ее профиль на монетах рядом с собственным, я не стала бы мечтать о его возвращении. Во всяком случае, ни за что не приняла бы его назад, как бы мне этого ни хотелось. А уж гоняться за ним — о таком и подумать стыдно!